Онлайн книга «Крымский перелом»
|
— Ваше высокоблагородие, вестовой Пластунов. Приказано атаковать французов, прорвавших оборону Минского полка, немедля! — выпалил он, спрыгнув с коня перед полковником. Полковник молча кивнул и, даже не взглянув на Луку, принялся раздавать приказы офицерам. Лука понял: его поручение выполнено, и, вскочив в седло, поскакал обратно в штаб. Обратная дорога была страшнее. Он проезжал участок обороны, где не осталось ни одного живого. Земля была усеяна телами нашей пехоты — они лежали вповалку, кто ничком, кто навзничь, искалеченные, обожженные, с застывшими на лицах последними гримасами. Лука спешился и, осторожно заглянув за невысокий земляной вал, увидел три разбитых орудия. Вокруг них, смешавшись с артиллерийской прислугой, валялись десятки тел. Никто не шевелился. Никого не было в живых. Батарея перестала существовать. Он уже собрался покинуть укрепление, чтобы доложить в штаб, что участок открыт и защищать его некому, как вдруг услышал сквозь звон в ушах тихий, натужный стон и кашель. Лука замер. Стон повторился. Он быстро огляделся и заметил у колеса зарядного ящика человеческую фигуру. Раненый сидел спиной к нему, привалившись к деревянному ободу, и не видел Луку. Пластунов бесшумно обогнул ящик и остановился. Перед ним сидел немолодой солдат с висками, тронутыми сединой. Лицо его было покрыто пороховой гарью, глубокие морщины прорезали лоб, а руки судорожно прижимали к животу что-то темное. Лука перевел взгляд и похолодел — вся нижняя часть рубахи была залита кровью, густой, уже успевшей свернуться в темно-багровые корки. — Живой, дядька! — воскликнул Лука, подскакивая к нему. — Сейчас перевяжу, в лазарет доставлю! Он уже начал разматывать бинт, как вдруг услышал слабый, хриплый голос — скорее шёпот, чем речь: — Да брось, паря… не жилец я. Ты лучше помоги. Накидай вокруг меня зарядных мешков… да заряди вон тот пистоль, холостым, чтобы искру и огонька дало. Фёдор затих, хрипло дыша. Лука видел, как каждое дыхание даётся ему с нечеловеческой болью — глаза закатывались, пальцы судорожно впивались в живот. И вдруг Луку осенило: он понял, что задумал раненый. — Чего тянешь, паря? — снова прошептал Фёдор. — Вороги скоро будут тута. Торопись! Лука, не раздумывая, начал стаскивать с ящиков пороховые мешочки, подволок небольшой бочонок, выломал крышку, просыпав порох вокруг раненого. Руки его дрожали, но работал он быстро — знал, что каждая секунда на счету. — Как хоть звать тебя, паря? — спросил вдруг Фёдор, чуть приоткрыв глаза. — Лука Пластунов. Старый канонир вздрогнул, и на лице его, сквозь гарь и кровь, промелькнуло нечто похожее на улыбку. — Да ты чо?! Лука… — он покачал головой, словно не веря. — Видать, знак мне с небес. Ты вот что, Лука… выполни просьбу мою последнюю. — Всё сделаю, дядька, — ответил Лука, опускаясь перед ним на колени. — Ежели смогу, всё сделаю. — Побожись, — потребовал Фёдор, и в глазах его мелькнула странная, почти безумная ярость умирающего, который не может уйти, не завершив последнего дела. — Побожись, паря! Лука перекрестился широким, размашистым крестом. — Вот те крест, — сказал он твердо. Фёдор облегченно выдохнул и заговорил, проглатывая слова, торопясь, чувствуя, как утекает жизнь: — Фёдор я… Фёдор Заикин. Канонир, на «Императрице» служил. Так вот… в Севастополе, на второй линейной, предпоследний домишко… Дочь у меня там. Лукерья. Двенадцать годов всего… Хорошая девка, ладная, работящая. Хорошей женой станет… — Он прервался, закашлялся, и по губам его потекла алая струйка. Лука хотел вытереть, но Фёдор отмахнулся. — Пообещай… позаботишься о ней… сколь сможешь. Жалко мне её… сирота теперича. Всякий обидит, по кривой пойдёт. — Он судорожно шарил рукой по груди и наконец снял с шеи образок — потемневший, истёртый. — На вот… передай ей от меня. Лука… и Лукерья… — Он слабо улыбнулся, и в этой улыбке была и боль, и надежда, и какая-то тихая радость. — Сдержи обещание, Лука… Христом Богом прошу… |