Книга Крымский перелом, страница 192 – Эдуард Тен

Гамелен нахмурился, потер переносицу и продолжил с нарастающей горечью:

— Скажу вам честно, эта тактика приносит свои плоды. Мы уже потеряли девять боевых кораблей и пять транспортов. Особенно досаждает Николаевский отряд: два фрегата, пять корветов и восемь канонерских лодок — они просто разрывают наши линии снабжения в клочья. И с каждым днём становятся всё наглее, словно чувствуют нашу беспомощность. Я посылал разведку к Керчи. Сведения неутешительные — город укреплён основательно и способен дать серьёзный отпор.

Адмирал замолчал, долго смотрел в пустоту, а затем, понизив голос до почти шёпота, спросил с такой искренней мукой, какой Канробер давно от него не слышал:

— Франсуа… вы человек опытный, умудрённый жизнью, не раз смотрели смерти в лицо. Объясните мне, ради всего святого, какого чёрта мы вообще ввязались во всё это? Да ещё в союзе с англичанами — с нашими извечными врагами, которых мы ненавидим и презираем вот уже столетия. Что мы ищем здесь, в этой дикой крымской степи? И на кой-чёрт нам сдался этот проклятый Севастополь, который стоится нам крови, денег и чести?

Несмотря на выпитый коньяк, Канробер смотрел с абсолютно ясным, болезненно острым взглядом — таким бывает только у людей, которые приняли решение, переступив через себя. Он смотрел на Гамелена в упор, и в этом взгляде было оценивание, взвешивание: стоит ли произнести вслух то, о чём думаешь.

— Фердинант, — голос его был тихим, — наш император уже не правит — он бредит. Бредит тенью своего деда и позором той давней войны. Англичане это поняли первыми. Они используют его одержимость и теперь тянут нас за собой в пропасть, как якорь, который топит корабль. Нас здесь в два раза больше, чем британцев, но и крови нашей пролито вдвое — и ради чего? Австрийцы… эти хитрые лисы — захватили Дунайские княжества и сидят тихо, как пауки на краю паутины, ждут что ещё можно бесплатно отщипнуть.

Он перевёл дух.

— Англичане обещали нам дымящийся Петербург и русские порты, поверженные к их ногам. Но где это, Фердинант? Где? — он почти выкрикнул, но тут же снова сбавил голос до хриплого шёпота. — Всё это — слова, пыль, которой они присыпают нам глаза, пока пытаются получить свою выгоду. Они придумают сотню оправданий для каждой своей неудачи, и выйдут сухими из воды. В этой бойне только они и, возможно, турки сорвут куш. А мы? Мы здесь просто пешки, которыми затыкают дыры в чужих амбициях. Мы льём кровь, а тешим лишь одно — больное самолюбие нашего императора.

Он замолчал, и в наступившей тишине повисло нечто липкое, невысказанное — то, от чего у Гамелена похолодело внутри, будто сама смерть провела ледяным пальцем по позвоночнику.

— Можешь рассказать императору каждое моё слово. На последнем совещании в Париже я пытался достучаться до него, предостеречь, умолял одуматься. Я говорил, что эта авантюра раздавит нас всех, — голос Канробера сорвался на хрип, и он на мгновение прикрыл глаза, словно заново переживая ту унизительную сцену. — Но он не слушал. Он даже не смотрел на меня. Он доверил командование своему фавориту, Сент-Арно. Арман… — он усмехнулся горько, почти зло, — тот ещё зверь. Авантюрист по самой своей сути, жестокий, безоглядно смелый, из тех, кто выполнит любой приказ, не задумываясь, чьей кровью он проливает. Император нашёл в нём родственную душу.