Книга Карлос навсегда. Жизнь революционера, страница 147 – Игорь Молотов

Узнай бы Карлос о фантазиях российского предпринимателя, он бы лишь горько посмеялся. Но я не стал тратить время нашего общения на разные небылицы. Дело в том, что тюрьма Ла Санте не была местом для «легких прогулок». Одиночная камера Карлоса представляла собой прямоугольник размером 6 квадратных метров. В камере, запирающейся массивной дверью грязно-зеленого цвета был стол из сбитых листов ДСП, металлический стул, койка, раковина и туалет. Никаких удобств и тем более излишеств. Пол был из бетона, а окно заделано специальным непроницаемым стеклом и решеткой. Распорядок дня был следующий: ровно в семь утра был подъем, Карлосу передавал вертухаю почту, если такова была, он мог долеживать еще час или подниматься на зарядку, а потом приносили завтрак. «Выписанный из ресторана» черствый хлеб и жидкий кофе. Другим элементом комфорта была маленькая душевая кабина, очередь заключенных в которую растягивалась на весь день. В обед Карлосу приносили похлебку из самых дешевых ингредиентов, после чего отводилось время для получение почту, зарядку и в 23:00 звучал отбой.

— Была полная тишина, – рассказывает мне Карлос, – надзиратели наблюдали за мной издалека, в том числе почти всему военному персоналу было запрещено со мной разговаривать. Моя камера могла быть открыта в в сопровождении минимум трех тюремщиков. Общаться со мной мог только заместитель директора господин Вуатюрон, который приходил ко мне трижды за день, и говорили мы только в моей камере. Вуатюрон был настоящим профессионалом, он делал все возможное, чтобы отменить такие абсурдные меры наказания, как контроль службой безопасности моей двери под оптическим прицелом, днем и ночью каждые 20 минут. Осталось "всего лишь" 16 проверок при включенном свете между 19–00 вечера и 7–00 утра. Кстати, Вуатюрон получал всегда указания только по телефону и никогда в письменном виде, чтобы не оставалось никаких документальных следов.

— Я читал, что в Санте можно заказать вкусную еду?

— Ты шутишь? По утрам мне приносили сухой и очень черствый батон, который было невозможно есть. Меня оставляли одного, если только вызывали офицеров и других надзирателей к выходу тюрьмы. И то приставляли ко мне самого старого заключенного с тележкой кофе. Он забирал у меня черствый хлеб и выдавал взамен потрясающий теплый батон, только вынутый из печи. С этого дня я сам начал брать хлеб с тележки, а они мне не запрещали.

Через некоторое время после заселения в Санте Карлос смог получить телевизор, чтобы смотреть программы новостей, кроме того ему было позволено раз в неделю брать книгу из скудного библиотечного фонда. На этом «привилегии» заканчивались: ему было запрещено видеться с кем-либо кроме адвокатов, играть в спортивные игры, контактировать с другими заключенным или даже ходить на курсы французского языка, что было разрешено даже самым отвратительным маньякам и насильникам.

Каждый раз, когда Карлос покидал свою бетонную конуру, охранники расчищали все коридоры так, чтобы предотвратить контакт с другим сидельцем. В своей книге «Революционным Ислам» он так описывает свое пребывание в одиночной камере:

«Позиция французской администрации явно свидетельствует об отношении ко мне не как к «террористу», но как к политическому заключенному, от которого при возможности неплохо было бы избавиться. Думаю, я сегодня единственный заключенный французских тюрем, которому запрещены свидания. Мелочность судебных властей и тюремной администрации доходит до того, что мне запрещено изучать французский язык – единственным моим учебником остается словарь.