Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 84 – Омар Кабебас

Вместе с Мануэлем Майреной мы вновь возвратились на «Ла Сеньориту» с деньгами, которые надо было раздать товарищам, чтобы они прикупили еды, и теперь уже нам можно было планировать, как выбираться оттуда. Причем те, кто оставался на горе, смогли благодаря Салинасу Пинелю, когда‐то он учился в Тотогальпе и сохранил там связи, раздобыть машину. В итоге сделано было рейса три. А те, кому не удалось уехать на полуторке, переодевшись в гражданское, вышли на шоссе. Помню, что при отходе в город двоих наших товарищей – причем из лучших – схватили. Кажется, схватили их в Эстели в автобусе, поскольку обнаружили на них военную обувь. Ну, вывели обоих из автобуса и тут же прикончили. Один из них, как его звали, не помню, был учащимся старших классов, сильный такой и смуглый парень.

Аугусто должен был в Эстели подготовить для выходивших из окружения людей все необходимое. Майрена и я отправились на этой полуторке в Эстели последними. Там нас отвели в дом Тобиаса Гадеа, и как же мы перепугались, обнаружив, что у него какая‐то пирушка. Одет я был, как скотовод, в высокие кожаные сапоги и синие джинсы, и с собой у меня был вещмешок и лассо-пиалера, то есть кожаные такие ремни для отлова скота, а также граната и пистолет. Тобиас очень удивился, увидев нас, поскольку все радиостанции сообщали о боях в Окотале, которых в действительности не было, хотя после того, как зашныряли вертолеты и самолеты, а гвардейцы развернули усиленную активность и зазвучали эти «пирипи-и-и-и-», то есть позывные, предшествовавшие радиокоммюнике гвардии, и появились сообщения о погибших в боях, которыми были не кто‐либо, а наши же подло убитые товарищи; так вот, после всего этого ему было чему удивляться, но повел он себя отлично. «Так, значится, здесь находиться нельзя, но мы найдем связника, который вас заберет», – сказал он нам и отвел во двор дома, скрытно проведя вдоль стены к небольшому ровчику, находившемуся в дальнем его конце. Это был такой маленький ровчик, у глинобитной стены двора, поросший небольшим кустарником. Ну, присели мы с Майреном посреди этого ровчика, так как там было поменьше света и опять же кустики. А между тем в перерыве между танцами гости выходили из дома в патио прямо к самому краю нашего рва, и часа через два те, кто уже успел надраться, начали бегать к нашему ровчику по малой нужде и поблевать. Как же я перепугался, когда один такой деятель возник прямо надо мной и я увидел, что он готовится облегчиться прямо мне на голову. А ведь ни Майрена, ни я и шевельнуться не могли. Повторялось это раза четыре, я не вру и не преувеличиваю, и еще раза два блевали. Что мы сделали, так это после первого же такого «дождя» натянули полотняную накидку, бывшую у нас, и так вот все и переносили.

Положение в Эстели было довольно напряженным, но обстановка военной оккупации, как это было в Окотале, не ощущалась. В общем, той же ночью пришел связной, но не было транспорта, чтобы перевезти нас, и мы пешком двинулись от самого въезда в Эстели до церкви Страстей господних. Связником этим был Хуан Альберто Бландон, товарищ, павший во время восстания семьдесят восьмого года. Был час ночи, и мы шли довольно долго. Помню, как по дороге, услышав звук пересекавшего улицу джипа, мы спрятались. Это проехали гвардейцы, к счастью, нас не заметившие. А уж видок‐то у нас был что надо! Моника всегда мне говаривала, что выглядел я, бедняга, что тут ни делай, тем, кем и был, то есть типичным партизаном.