Книга Реакционный манифест. Поваренная книга имперца, страница 60 – Ярвин Кёртис

– Когда я гуляю за городом, – сказал он, – я часто замечаю то, о чём ты говоришь. Мы с тобой видели один и тот же сон.

– Но вот что самое главное, – сказал я. – В результате граждане становятся настолько чувствительными, что они возмущаются малейшим прикосновением власти. И, как ты знаешь, в конце концов они перестают заботиться даже о законах – писаных и неписаных. Они не хотят иметь никого над собой.

– Да, – сказал он, – я это слишком хорошо знаю.

– И вот из этого прекрасного и славного начала, друг мой, рождается тирания.

– Поистине славного, – сказал он. – Но что же дальше?

– А дальше, – ответил я, – происходит то, что тиран использует эту самую «свободу» как оправдание. Он говорит: вы свободны, но вам нужен защитник от хаоса. Он обещает порядок. И люди, уставшие от вседозволенности, от того, что отец боится сына, а учитель – ученика, от того, что даже ослы не уступают дорогу – они с радостью отдают себя тирану. Потому что настоящая свобода, которую я описывал, – это не свобода. Это анархия привилегий, где сильный делает что хочет, а слабый остаётся ни с чем.

– Но разве не сам ты только что жаловался на эту анархию? – спросил он. – Разве не ты говорил, что она уродлива?

– Я говорил о том, как выглядит несовершенная демократия, – сказал я. – Но есть и другая свобода. Та, о которой молчат. Свобода, когда никто не боится быть собой. Когда отец не боится сына, а сын – отца, потому что между ними нет власти одного над другим. Когда учитель не заискивает перед учеником, а ученик не презирает учителя, потому что они вместе ищут истину. Когда женщина не ниже мужчины, а мужчина не выше женщины. Когда чёрный не боится белого, а белый не считает себя хозяином чёрного. Когда законы существуют не для того, чтобы наказывать, а для того, чтобы освобождать. И когда нет никаких тиранов – ни больших, ни маленьких. Ни в государстве, ни в семье, ни в собственной голове.

– Такой свободы, – сказал он, – я не знаю. Такая свобода не рождает тиранию. Она рождает справедливость.

– Именно так, – ответил я. – И именно за эту свободу стоит бороться. А та, первая – ложная. Она – преддверие рабства. Настоящий человек знает: нельзя смешивать освобождение от угнетения с анархией эгоизма. Первое ведёт к тому, что можно назвать государством без тирана. Второе – к тирании, которая всегда приходит под видом спасителя от хаоса. Если избыток свободы ведёт к тирании, то значит, нужна не ограниченная свобода, а другая – подлинная. Та, где нет места господину. Та, которую он сам не осмелился назвать.

Или мы можем только надеяться. Однако у меня нехорошее предчувствие, что здесь Платон слишком оптимистичен.

В любом случае, из диалога Платона мы видим, как охотник на ведьм (сегодня мы сказали бы: расист, сексист, фашист) переворачивает реальность власти и представляет себя борцом против гигантского заговора «ведьм» – то есть угнетённых. Эта фантазия искусно сконструирована и кажется вполне реальной случайному наблюдателю.

Основной приём – представить естественный порядок человеческого общества, который на самом деле уже давно ниспровергнут революциями рабов и угнетённых, как всё ещё существующий. Этот «естественный порядок» – когда молодые уважают старых (даже если старые несправедливы), неопытные следуют за опытными (даже если опытные консервативны), а собаки слушаются хозяев (даже если хозяева жестоки). Настоящий охотник на ведьм – на самом деле мелкий бюрократ, инструмент власти и наёмный хулиган – видит себя смелым бунтарём против великого заговора. Более того, поскольку этот «естественный порядок» когда-то действительно существовал (в рабовладельческой древности, где Платон и Аристотель считали рабство естественным) и всегда стремится прорваться обратно, его можно изображать как правящий порядок с большой художественной тонкостью – даже спустя полвека с лишним перманентной революции за права человека.