Книга Реакционный манифест. Поваренная книга имперца, страница 59 – Ярвин Кёртис

Логика охотника на ведьм проста. Она не изменилась со времён Мэтью Хопкинса. Первое правило – перевернуть реальность власти. Реальная власть – это власть вредить и уничтожать других. И очевидно, что именно расисты, сексисты и фашисты объединяются, чтобы уничтожать своих жертв, а не наоборот. Только по этому тесту мы видим, что «коричневая паника» – это мнимая угроза, придуманная для защиты привилегий.

Подумайте сами. Если бы у темнокожих, латиноамериканцев или женщин была хоть какая-то реальная власть в Кремниевой долине, они бы не тратили время на бесконечные презентации о «микроагрессиях». Их бы не увольняли за разговоры о расизме, а их идеи не игнорировали бы на совещаниях. Нет, если бы дискриминация работала в другую сторону, мы бы видели белых мужчин-айтишников, висящих вниз головой на дубе. А мы видим обратное. Мы видим, как журналистка-стажёрка с острым языком и дипломом Колумбии (и с проблемами в MySQL) может публично указать на расизм известного хакера – и тот впадает в истерику, а не теряет работу. Это Америка, в которой мы живём: власть по-прежнему у привилегированных, но они уже боятся, что их назовут по имени.

Это напоминает Платона. В «Государстве» он описывает пещеру, где узники принимают тени за реальность. Сегодняшние тех-миллиардеры – те самые узники. Они видят тень справедливости и кричат: «Охота на ведьм!». Но Платон знал, что настоящая проблема – не те, кто приносит свет, а те, кто отказывается от него отворачиваться.

– Да, – сказал я, – он живёт изо дня в день, удовлетворяя любую потребность, которая возникает в этот час. Иногда он погружается в вино и звуки флейты, иногда становится трезвенником и худеет, иногда увлекается гимнастикой, а то вдруг ленится и ничего не делает, а потом снова живёт жизнью философа. Часто он берётся за политику, вскакивает и говорит, и делает всё, что придёт в голову. Если он кому-то завидует – воину, он бросается в ту сторону; если дельцу – в другую. В его жизни нет ни закона, ни порядка. И эту раздвоенность он называет радостью, блаженством и свободой. И так он живёт.

– Да, – ответил он, – это человек вседозволенности и мнимого равенства.

– Именно так, – сказал я. – Но посмотри, чего эта свобода стоит. Отец привыкает опускаться до уровня сыновей и бояться их. Сын оказывается наравне с отцом, не имея ни уважения, ни почтения ни к одному из родителей. И это называют свободой. Метик (чужеземец) становится равен гражданину, а гражданин – метику. Иностранец ничем не хуже любого другого.

– Да, – сказал он, – так и бывает.

– И это ещё не все беды, – продолжал я. – Учитель боится и заискивает перед учениками, а ученики презирают учителей. Молодые и старые – все одинаковы. Юноша готов на равных спорить со стариком и перечить ему. А старики, не желая прослыть ворчунами и властными, подлаживаются под молодых, полны шуток и веселья. Они усваивают манеры юных.

– Отчего бы не сказать, как у Эсхила, – заметил он, – слово, которое само рвётся с языка?

– Именно это я и делаю, – ответил я. – И добавлю: никто, кто сам не видел, не поверит, какой свободой пользуются в демократии даже животные, подвластные человеку. Право, суки там не хуже своих хозяек, а лошади и ослы расхаживают со всеми правами и достоинствами свободных людей. Они бросаются на любого, кто не уступает им дорогу. И все вещи просто готовы лопнуть от свободы.