Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 101 – Федерико Финшельстейн

Политика Холодной войны велась с помощью Плана Кондор, посредством которого Аргентина, Чили, Уругвай, Боливия, Парагвай, Перу и Бразилия координировали свои планы государственного терроризма, «захватывая» внутренних врагов. В поддержку стратегий США в Холодной войне Аргентина, снова тайно, также вела войну против центральноамериканских левых, предлагая своих опытных палачей для незаконных действий по борьбе с повстанцами в Гватемале, Гондурасе и Сальвадоре.

Согласно идеологии диктатуры, война была ценностью сама по себе; риторика войны и ее расширение кульминировали в подготовке к так и не начавшейся войне против Чили в конце 1978 года. Эта война была предотвращена благодаря давлению католической церкви, что доказывает, что если бы она захотела, она могла бы эффективно бороться с нарушениями прав человека в Аргентине. Но если для Церкви «внутренняя война» была священной, то для военных эта война должна была быть перенесена в другое место после окончания внутренней войны.

Фактически, националистические идеологические императивы в конечном итоге привели военных к внешней войне, в которой диктатура снова мобилизовала население, которое было подготовлено годами националистической пропаганды. Согласно националистическому аргументу, Мальвинская/Фолклендская война была антиколониальной борьбой за Бога и родину. Умереть ради каких-то островов, которые являются частью Британской империи, стало осмысленным для большинства населения, которое с энтузиазмом поддержало диктатуру в этом новом приключении. Но на этот раз враг был вооруженными солдатами, которые сражались и отказывались исчезать, несмотря на идеологическое утверждение «мы побеждаем», которое снова и снова звучало в аргентинских средствах массовой информации. На этот раз диктатура пыталась уничтожить не гражданских лиц, которых она считала врагами нации, а обычную армию.

Военная неэффективность диктатуры была продемонстрирована ее поражением в единственной истинной области компетенции вооруженных сил. Но с точки зрения националистической идеологии, Мальвинская/Фолклендская война 1982 года была явно идеологической битвой. Если в концентрационных лагерях националистическая идеология опиралась на преследуемых, или, точнее, на их истязаемые тела, то в Мальвинской/Фолклендской войне эта идеология оказалась недостаточной, когда речь зашла об утверждении националистической идеи Великой Аргентины перед лицом британской армии, которая легко разгромила ее войска. Обоснование войны не было оригинальным; националисты уже выдвигали его в 1930-х годах. Оригинальность заключалась в практике войны, которая не могла быть выиграна, в отличие от Грязной войны против беззащитных граждан и партизанского движения, которое было разгромлено еще до переворота.

Аргентинские концентрационные лагеря были местами идеологического напряжения. С точки зрения наследия фашистской идеологии, они представляли собой внутреннее святилище нации и конечный результат Грязной войны. Преступники верили, что лагеря помогут реализовать обещание нового национального основания. Пытки и смерть были ключевыми элементами этих лабораторий христианизированного фашизма.

В лагерях на стенах были написаны цитаты из Росаса, как будто текущая борьба против внутреннего врага была продолжением работы этого каудильо девятнадцатого века. В отличие от исторических ревизионистов, многие военные интеллектуалы также защищали фигуры Сармьенто и Альберди. Их восхищение этими писателями основывалось на их авторитарном изложении либерального проекта и влекло за собой возврат к урибуристской, допопулистской концепции через включение ревизионистских элементов. Тем не менее, Сан-Мартин, главный воин за независимость, все еще был героем по выбору. Как сказал генерал Рамон Кампс: «Я просто восхищаюсь Сан-Мартином. Я согласен с Гитлером по некоторым пунктам, например, в моей гуманистической заинтересованности в спасении человека от продолжающейся и лживой коммунистической кампании».