Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 103 – Федерико Финшельстейн

Эта практика принижает фактическое участие граждан в принятии решений и минимизирует плюрализм. Она также имеет тенденцию отдалять лидера и представляемых. После 1989 года, и особенно в начале нового века, государство все больше отождествлялось с потребностями и целями различных политических администраций на национальном и муниципальном уровнях. Государственная или муниципальная реклама от разных политических секторов все больше превращалась в партийную пропаганду. Вертикальные формы все более направляемых массовых мобилизаций привели к новым формам политической поляризации.

С точки зрения популистского государства, население было разделено между теми, кто придерживался лидера и официального порядка вещей, и теми, кто ставил под сомнение и то и другое по разным социальным и политическим причинам. Интенсивная политическая дискуссия внизу, как правило, не влияла на формирование политики наверху. Таким образом, извечное противоречие современной аргентинской политики продолжалось в течение первых двух десятилетий века. Высокопартийные дискуссии среди граждан не имели значимой институциональной корреляции с системой сдержек и противовесов. Гражданская активность и официальная отстраненность от гражданских дебатов были неразрывно связаны. Большинство граждан имели право спорить и голосовать, но почти не имели влияния на управление страной. В этом смысле гражданское общество и официальное общество продолжали взаимное пренебрежение друг к другу, что лежало в центре аргентинской напряженности между политизацией и деполитизацией.

Несмотря на свои рецидивирующие клиентелистские формы мобилизации, социальный патернализм, авторитарные практики, сектантское понимание политических антагонистов как врагов и все более растущее представление о том, что политический лидер является квазисакральным представителем нации, эта новая демократия все еще существует. Несмотря на принижение консенсусной политики и обсуждения во всем политическом спектре, Аргентина в начале нового века оставила диктатуру позади.

Но означает ли это, что фашистская идея в Аргентине исчезла навсегда? Безусловно, националистические группы в армии пытались свергнуть демократию и потерпели неудачу в 1980-х годах. И небольшие националистические и неонацистские группы оставались активными, время от времени нападая на своих врагов и сотрудничая с националистическими элементами в силах безопасности в актах антисемитского вандализма, но наследие прошлых фашистских действий или идей менее важно, чем гегемония националистических идей в повседневной жизни Аргентины, например, на футбольных стадионах, расизм и ксенофобия, с которыми сталкиваются иммигранты, джингоистская популистская защита Фолклендской/Мальвинской войны и идея о том, что одно политическое движение или администрация действительно представляют нацию. Националистическая эгоцентричность, чувство превосходства над остальной Латинской Америкой, все еще является компонентом праворадикального мышления в Аргентине и, действительно, большей части общества в целом. Многие аргентинцы дискриминируют иммигрантов из Боливии, Парагвая и других южноамериканских стран, считая себя «белее» их. Антисемитизм уменьшился после диктатуры, но все еще сосредоточен в различных силах безопасности, в крайне правых и в менталитете населения, которое часто узаконивает его по невежеству или упущению. Антисемитские бомбардировки 1992 и 1994 годов стали возможны благодаря внутреннему сотрудничеству тех, кто остался без работы после закрытия концентрационных лагерей. Все эти «националистические» отношения лежат в основе образа мышления и действия, широко распространенного в аргентинской политической культуре. Происхождение этой политической культуры частично лежит в национализме крайне правых, то есть в аргентинском фашизме. В этом специфическом смысле националистическое наследие, воплощенное в диктатуре, все еще живо.