Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 23 – Федерико Финшельстейн

Военное государство нашло свое совершенное воплощение в 1943 году со второй аргентинской диктатурой, которая для националистов была продуктом идеологической гегемонии, которую национализм «внедрил в сознание армии». Военная и духовная Аргентина, которую обещали националисты, была не просто реакцией против либеральной Аргентины. Идея социальной реформы содержалась в националистическом прочтении социалистической традиции и, аналогичным образом, в восстановлении и последующей фашизации социального католицизма церкви. Идея борьбы против монополий для достижения «экономической независимости» допускала существование аргентинского капиталистического класса, который уступал государству управление определенными видами деятельности, которые не могли находиться в частных руках. Социальная националистическая реформа была сходна с другими фашистскими опытами, особенно с ранним нацизмом и итальянским фашизмом до его прихода к власти в 1922 году, а позже в 1943–1945 годах. В отличие от них, аргентинский фашизм, выдвигая на первый план центральную роль религии в своем политическом уравнении, был ближе к опыту Франко, который был консервативным и не таким социально радикальным, как аргентинский национализм.

Идеи аграрной реформы в капиталистической сельской местности, лишенной феодальных колониальных пережитков, также были уникальны для этого аргентинского варианта. В итоге национализм сочетал антисемитизм нацистов, корпоративистский, империалистический «пролетарский» и эстетизированный итальянский фашизм и ультракатолический милитаризм испанского фашизма. Аргентинский национализм представлял собой наиболее сакрализованную артикуляцию фашистской идеологии по обе стороны Атлантики.

Этот антисемитский, антиимпериалистический, христианский и жестокий национализм также представлял себя как чемпиона вертикальной комбинации «социальной справедливости» и милитаризма. В 1941 году генерал Хуан Баутиста Молина, так называемый «Первый солдат» и «верховный лидер» Альянса националистической молодежи, подчеркивал центральность «социальной справедливости» для этого конфессионального и милитаристского национализма и утверждал, что основной целью национализма было «национальное освобождение».

Националисты защищали идею католической и праворадикальной Аргентины, явно укорененной в трансатлантическом фашизме. Как и Муссолини и Гитлер, они хотели изменить «сознание народа». Это означало уничтожение менталитета либеральной Аргентины и создание милитаристской диктатуры, которая продлится много лет. Как утверждал националист Бонифасио Ластра, они хотели «Аргентину без материализма, с мистикой обновления, восстановлением христианского содержания и отчетливо аргентинским отпечатком». Эта социальная и народная Аргентина не потерпела бы инакомыслия: «Мы чувствуем это глубоко, и мы заставим это почувствовать и колеблющихся. Мы оставляем наказание для предателей, потому что это новообретенное Государство не потерпит слабостей жалости, а только строгость справедливости».

Аргентинский фашизм был одновременно трансатлантической идеологией и национальным религиозным опытом. Он сочетал глобальные тоталитарные связи и локальные христианские аспекты. Он был транснациональным в своей реификации насилия, войны и империи; в своем радикальном сочетании ксенофобского национализма с экстремистской идеей врага; и, последнее, но не менее важное, в своем заявленном желании уничтожить демократию изнутри, чтобы создать милитаристскую тоталитарную диктатуру. Он был более специфически локальным в том смысле, что фашисты Аргентины верили, что фашизм должен быть укоренен в католицизме.