Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 20 – Федерико Финшельстейн

Незадолго до ухода из Каса Росады, аргентинского правительственного дворца, Урибуру произнес речь, в которой попытался прояснить свои идеи. Урибуру объяснил, что сентябрьская революция, то есть первая аргентинская диктатура, «не имела необходимого времени, чтобы излучать свою мысль и формировать это общественное сознание», поскольку «тяжесть обстоятельств и неминуемая опасность, угрожавшая стране, ускорили действия и сделали героическое средство неизбежно неотложным». Эта ситуация внутренней опасности препятствовала программным изменениям, оправдывал Урибуру, потому что «излагать в тот момент новые политические идеи для нашей социальной арены, когда страна страдала со всех сторон, было бы наивно и абсурдно».

Урибуру дистанцировался от правительства, но пообещал, что его ученики продолжат борьбу против «дела зла». Наконец, он признал свои теоретические трудности в определении политического проекта диктатуры: «Я не могу выразить в этом прощальном манифесте мои мысли о лучшей избирательной системе», но, объявил он, «я хочу предвосхитить то, что некоторые из людей, которые были рядом со мной, поддержат и разовьют в политических действиях, которые должны быть осуществлены». Урибуру утверждал: «Мы считаем абсурдным насаждение в этой стране монархической системы. Эта страна основана на республиканских устоях; мы предпочитаем говорить о республиканских устоях, а не о демократических устоях».

Идея республики заменила идею демократии. Как отмечал Урибуру: «Слово Демократия с большой буквы D больше не имеет для нас значения. Это не означает, что мы не демократы, но более искренне, насколько мы надеемся, что когда-нибудь демократия со строчной буквы, но органичная и правдивая, заменит смещенную демагогию, которая причинила нам большой вред».

Решение для Урибуру, как и для Муссолини, заключалось в создании корпоративной системы. Однако Урибуру подчеркивал необходимость оригинальности, а не простого копирования итальянского фашизма. Диктатор утверждал, что для тех, кто хочет верить, что «последнее слово в политике – это всеобщее избирательное право, как если бы не было ничего нового под солнцем, корпорации дали величие и великолепие итальянским коммунам XII и XIII веков и выродились позже под преобладающим действием князей». Урибуру заключил: «Корпоративный союз – это не открытие фашизма, а модернизированная адаптация системы, результаты которой на протяжении долгой эпохи истории оправдывают ее возрождение». Урибуру настаивал на отмене всеобщего избирательного права и даже сомневался в необходимости политических партий. В итоге он предложил отменить наследие Французской революции и просвещения, якобы продвигаемых в Аргентине преследуемыми евреями: «Аргентинские революционеры 1930 года не могут воспринимать всерьез обвинение в том, что мы реакционеры с языком и идеями Французской революции. Мы не можем воспринимать всерьез, что несколько натурализованных граждан, переживших муки далеких угнетений, скандализируются по поводу предполагаемой цели, которую они злонамеренно приписывают нам, – желания импортировать иностранные избирательные системы».

Для Урибуру аргентинская политическая дилемма заключалась не между фашизмом и коммунизмом, а скорее в противопоставлении аргентинского и иностранного, которое он отождествлял с демократией. «Нам подобает с нашей верностью заявить без колебаний, что если бы мы были вынуждены выбирать между итальянским фашизмом и российским и позорным коммунизмом так называемых политических партий левых, то выбор не вызывал бы сомнений. К счастью, ничто и никто не навязывает нам эту дилемму».