Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 22 – Федерико Финшельстейн

Траектория АЛН была характерна для националистического конгломерата, который в экономическом и социальном плане шел параллельно итальянскому фашизму: от умеренно корпоративистского фашистского проекта Урибуру к социальному фашизму 1932–1945 годов, примером которого в Италии была Республика Сало. Но аргентинские фашисты, возможно, были более социально радикальны в своем популизме, чем их итальянские и нацистские коллеги. Согласно историку Сандре Макги Дойч, когда националисты оказались не у власти, их фашизм стал более радикальным. В этом контексте они разрешили дилемму между фашизмом и коммунизмом, с которой не столкнулся Урибуру. Этот процесс характеризовался углублением антисемитизма, неприятием империализма и традиционной консервативной олигархии, гордостью за «аргентинскую расу», верой в социальную справедливость и жестокими проявлениями «маскулинности», такими как убийства социалистов и коммунистов и постоянная виктимизация аргентинских евреев.

Между 1932 и 1945 годами аргентинские фашисты и националисты, фанатичные последователи покойного Урибуру, пытались использовать свое положение аутсайдеров, чтобы спланировать новый старт в своем стремлении к политической власти. Они сформулировали урибуристский основополагающий миф, который, делая акцент на фигуре их мертвого лидера, искажал политическую реальность и гарантировал воображаемое будущее, сходное с современными европейскими реалиями итальянского фашизма и немецкого нацизма.

Миф об Урибуру был центральным аспектом воображаемого будущего националистов, поскольку определял их политические цели. Он включал стереотипные добродетели «аргентинского националистического мачо» и лугонесовскую идею «часа меча», который был выражением божественной воли. В этом контексте националисты постоянно переопределяли свою идеологию как социальный католический фашизм и поддерживали необходимость применения фашизма к армии.

Несмотря на их последующее движение к единообразию, вооруженные силы 1930-х годов не были полностью националистическими. Национализм стал сильнее в армии в начале Второй мировой войны. Защита родины подразумевала защиту эксклюзионистского национального проекта. Для националистов вооруженные силы не могли оставаться пассивными по отношению к политической системе, а должны были играть первостепенную роль. Большинство аргентинских армейских офицеров восхищались европейским фашизмом, и аргентинские националисты дали им теоретические рамки для его артикуляции. Они утверждали, как до них Лугонес, что вооруженные силы являются истинными представителями интересов страны. Солдаты с диктаторскими наклонностями слышали это послание и, с мечами в руках, ждали своего часа. Откровенно националистический переворот 1943 года и в значительной степени последовавшие за ним перевороты оправдывались этими фашистскими терминами.

Мифическая фигура Урибуру и его государственный переворот стали основой для националистического оправдания последующих военных переворотов. Миф отражал фашистский идеал «движения», которое должно было захватить государство насильственными средствами, чтобы осуществить революционные изменения. Здесь «революция» определялась как одновременно «национальная» и «социалистическая», то есть как протопопулистское, неплюралистическое сочетание социальных постулатов левых и тоталитарной политики правых. Не случайно все военные перевороты той эпохи определяли себя как революционные. Короче говоря, националисты представляли революцию против века революций и отстаивали представление о том, что значит быть аргентинцем, которое они определяли по своему образу и подобию.