Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 5 – Федерико Финшельстейн

В настоящее время эксперты используют фашизм для нестрогого описания авторитарного режима, международного терроризма (так называемого «исламо-фашизма») или репрессивных действий государства, но эта расплывчатость проблематична с исторической точки зрения. В Латинской Америке этот термин часто использовался скорее как инструмент политической критики, чем как инструмент критического анализа. Он применялся к политическим фигурам в диапазоне от Хуана Доминго Перона до Уго Чавеса и от аргентинского генерала Виделы до чилийского генерала Аугусто Пиночета. Такое использование часто смешивает популистских лидеров, которые агрессивно использовали массовую политику, с лидерами, которые преступно пытались их подавить. Оно также смешивает демократически избранные режимы с военными диктатурами, уничтожавшими демократию. Такая ситуация часто объяснима, но с исторической точки зрения ее использование в качестве прилагательного анахронично. В аргентинских терминах, конечно, можно сравнить аргентинскую диктатуру с диктатурами Муссолини и Гитлера. Безусловно, все эти режимы подавляли демократию. Все они убивали своих собственных граждан. Все они продвигали войну («внутреннюю» и внешнюю) как политический инструмент, то есть как продолжение политики иными средствами. Кроме того, все эти диктатуры подавляли профсоюзы и другие формы оппозиции режиму. Однако различия между итальянской и немецкой диктатурами и аргентинской диктатурой или, впрочем, любой другой недавней политической диктатурой в Латинской Америке и других регионах более значительны, чем их сходства. Немецкий и итальянский фашизм были радикальны в своей цели изменить мир, завоевав его. Италия и Германия хотели создать новую Римскую империю и Тысячелетний рейх. Они также стремились раз и навсегда забыть наследие Французской революции, установив альтернативу капитализму и коммунизму. Наконец, нацисты и фашисты стремились достичь перманентного состояния войны, то есть тотальной войны, через которую, как утверждал Муссолини, те, кем правят фашисты, станут новыми людьми. Аргентинская диктатура разделяла некоторые идеологические аспекты с Гитлером и Муссолини, но аргентинцы были более скромны. Они хотели заставить замолчать и выборочно уничтожить всю оппозицию, сконцентрировать экономический и политический капитал и в конечном итоге выиграть обычную войну в Южной Атлантике.

Фашистское преследование собственных граждан развернулось в расовое различие между гражданами, а затем и их истребление – либо косвенное (сотрудничество фашистской Италии с нацистами), либо прямое (Германия). Итальянский расизм, который включал неизбирательное применение химического оружия в Африке, в конечном итоге стал частью Холокоста. В целом нацизм и итальянский фашизм были тоталитарными. Они хотели установить экстремальную форму правления, которая стремится к абсолютному контролю над обществом. Как и в случае с фашизмом, тоталитаризм часто используется как политический термин, а не как концептуальная историческая категория. Историкам необходимо вернуть «фашизм», чтобы обсуждать конкретные исторические движения между 1919 и 1945 годами, а также более поздние движения, названные «неофашизмом», которые сознательно присваивали наследие первого фашистского момента. В этом смысле фашизм необходимо рассматривать как творение межвоенного периода, которое характеризуется специфической революционной политикой, ориентированной на массы, и крайней формой национализма, наделенной собственной идеологией. В Аргентине он представлял собой крайнее слияние светского и сакрального. Наконец, фашизм представляет собой развитие относительно уникального публичного стиля, который подчеркивал как массовые эмоции, так и символическое действие, требовал иерархических отношений и авторитарной политики и в то же время доктринально определял ценность политического насилия и войны.