Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 80 – Федерико Финшельстейн

Фашистское наследие Аргентины было центральным для идеологии диктатуры, ее «дискурса смерти». Оно представляет собой звучную объективацию националистической идеологии, которая стала осязаемой в практике истребления.

Идеология аргентинской диктатуры

Последняя военная диктатура в Аргентине (1976–1983) была многим. За пределами своих концентрационных лагерей она представляла фасад типичного авторитарного государства. Внутри них, однако, она была фашистской. В лагерях царило наследие национализма. Внутри них давняя аргентинская традиция фашистской идеологии насилия была полностью реализована на практике. Лагеря определяют наследие диктаторской хунты. Они были не только метафорой диктатуры в целом, но и репрезентацией ее идеального мира, места, где не было сделок с реальностью. Здесь идеология вытесняла другие значимые социальные, политические и культурные различия. Внутри них были только жертвы и преступники.

Военные хунты систематически похищали, пытали и убивали от 10 000 до 30 000 аргентинских граждан, а также людей других европейских и латиноамериканских национальностей. Эти убийства не были случайными, а тщательно планировались на высших уровнях военного правительства. Более того, в нескольких случаях аргентинские военные сотрудничали с другими латиноамериканскими диктатурами в транснациональном заговоре похищений и убийств, названном План Кондор, который действовал по всему Южному конусу, включая Аргентину, Бразилию, Чили, Парагвай и Уругвай.

Слова «desaparecer» и «desaparecidos» стали эвфемизмами для санкционированных государством убийств действительных и воображаемых врагов диктатуры. Эти убийства не признавались государством, отсюда использование категории исчезнувших, которые официально считались таковыми государством. Во многих случаях жертвы содержались в концентрационных лагерях, подвергались пыткам, казням и сбрасывались в Атлантический океан с военных самолетов. Идеология, спровоцировавшая это государственное насилие, имела аргентинские, европейские, североамериканские и латиноамериканские корни, особенно теорию национальной безопасности в ее французском и американском воплощениях. У аргентинцев была долгая история присвоения и переформулирования теорий с обеих сторон Атлантики, но влияние особой разновидности аргентинской националистической католической фашистской идеологии необходимо рассматривать как центральное. Большинство генералов и старших офицеров диктатуры прошли обучение в качестве кадетов в конце 1930-х – начале 1940-х годов, то есть в период апогея националистической идеологии в армии, которая легитимизировала «священное» вмешательство вооруженных сил в политику. Как выразился генерал Лучано Бенхамин Менендес, лидер Третьего армейского корпуса в борьбе с «подрывной деятельностью»: «Я принадлежу к военному поколению, которое чувствовало себя как дома в революции 1930 года и которое от кадета до генерала пережило все военные вмешательства с 1943 по 1976 год».

Антисемитизм, антикоммунизм и идея внутреннего врага как неаргентинского «Другого» были ключевыми элементами в идеологии хунты. Предполагаемые враги считались олицетворением «антиродины» и, следовательно, противостоящими тому особому аргентинскому слиянию Бога и родины, которое представляло военное государство. Эта последняя диктатура завершила исторический цикл, начавшийся с диктатуры генерала Хосе Феликса Урибуру в начале 1930-х годов. Как и правительство Урибуру, последняя диктатура представляла собой сочетание националистической идеологии и традиции свободного рынка, которую поддерживали аргентинские высшие классы. Хунта запретила политические партии и политическую деятельность простых граждан. Она считала себя находящейся вне политики и восстановила смертную казнь за некоторые политические преступления. Диктатура также объединила крайне правых и католическую иерархию, которая была почти полностью отождествлена с идеологическими проектами этих правых. В предыдущем цикле крайне правых эта идеология была на службе у националистического дискурса и иногда проявлялась в конкретных актах насилия, пыток и репрессий. Но в концентрационных лагерях диктатуры идеология стала самой реальностью.