Книга Словесность Индии и Ирана. Сакральный текст и смеховая культура, страница 12 – Коллектив авторов, Наталья В. Александрова, Д. А. Комиссаров

Можно наблюдать, что в этом фрагменте из текста Чжи-цяня совпадают с фрагментом из Фа-ху не только сами перечисления (позы женщин, перечень внутренних органов), но и окружающий текст, включающий еще одно перечисление – итоговых мыслей Бодхисаттвы.

Такого же рода – перечисление новых качеств, которые приобрел Бодхисаттва после совершения аскезы:

Он стал совершенно чистым и спокойным, безмолвным и сосредоточенным, глубокомысленным и контролирующим дыхание^[16], [обладающим] одной судьбой (一數), двумя следованиями (二隨), тремя медитациями (三止), четырьмя воззрениями (四觀), пятью возвращениями (五還), шестью [видами] чистоты (六淨), странствующим в тридцати четырех [мирах] (遊志三四)^[17], вышедшим из «двенадцати ворот»^[18], обладающим нерассеянным вниманием и превосходными чудесными способностями, избавленным от желаний и дурных учений…^[19]

Следующий фрагмент с совпадающим в обоих текстах перечнем описывает стадии достижения просветления: Будда познал свои прежние перерождения, затем постиг мысли всех существ: «Что у них благое и что дурное, в чем их несчастье и в чем счастье, [постиг] рождение и смерть, на которые они обречены»^[20].

Формализованные перечни, которые здесь представлены, приурочены к ключевым эпизодам жития. Именно такие тексты, как состоящие из набора стандартных формул и, кроме того, несущие нагрузку сакральности в наиболее концентрированном виде, тяготеют к устойчивости формул и к переносу текстовых фрагментов из одного памятника в другой. Такого же рода явление мы наблюдали выше и в санскритской версии «Лалитавистары», и в «Махавасту», когда речь шла о фрагменте с перечислением передвижений «колеса царя-чакравартина» – формульном тексте, который «кочевал» из одного текста в другой. Таким образом, нет ничего неожиданного в таких переносах, и они могли происходить еще в текстах на индийских языках до того, как они были переведены.

Другое дело, что в данном случае мы имеем отрезки текста с дословным совпадением, и ясно, что такого рода копирование происходило уже между китайскими текстами. Можно высказать такую точку зрения, что факт «китайского» заимствования не противоречит предыдущему утверждению о совпадении формульных, имевших широкое хождение фрагментов в оригинальных текстах, поскольку копирование наиболее формульных частей индийского текста хорошо было известно китайским переводчикам и они могли делать то же самое. Надо иметь в виду также, что оба агиографических произведения – и Чжи-цяня, и Фа-ху – относятся к тому периоду переводческой деятельности в китайских монастырях, когда особенное внимание уделялось «дословности» перевода. Эта идея воплощалась переводчиками с таким усердием, что зачастую понимание их текстов весьма затруднительно, поскольку они были склонны даже воспроизводить порядок слов исходной фразы. Такая тенденция имела в своей основе благоговейное отношение к священному тексту, доставленному из Индии, родины Будды, или из промежуточных стран. При таком отношении к слову и переносы наиболее стандартных фрагментов в уже переведенном виде из перевода одной биографии Будды в перевод другой также выглядят естественными.

Отмечая, что заимствованные отрезки текста представляют устойчивые наборы формул, можно обнаружить, что они совершались с небольшим «прихватом» окружающего текста. Так, из текста, предваряющего фрагмент с признаками великого мужа и повествующего о приходе мудреца Аситы, заимствуется самая концовка: «…преподнесли ему мешок золота и мешок серебра, но подвижник не принял их. Развернув ткань, укрывавшую царевича, он увидел на нем тридцать два знака»^[21].