Книга Словесность Индии и Ирана. Сакральный текст и смеховая культура, страница 4 – Коллектив авторов, Наталья В. Александрова, Д. А. Комиссаров

Тамильская тема была для расширения знаний, для проникновения в те контексты, которые развивались параллельно санскритской литературе, главным образом в поэзию. Но персидские штудии приобрели другие смыслы и цели. Конечно, персидская поэзия принадлежала отчасти индийской культуре, если говорить о придворных поэтах могольского времени. Но на семинаре царила персидская классика. Началось с того, что Максим стал заниматься у Натальи Юрьевны Чалисовой – учился читать персидские стихи, читали Низами. Занятия переросли в сотрудничество, и в 2008 г. вышел их совместный перевод поэмы Низами «Лайли и Маджнун»^[2]. Тогда же сложился новый семинар – каждый вторник, всегда втроем – иранисты Наталья Ильинична Пригарина, Наталья Юрьевна Чалисова и с ними Максим Альбертович – собирались по-домашнему и переводили газели Хафиза. В 2012 г. появился первый том газелей^[3], и семинар, который казался вечным, продолжал свои хафизовские штудии; был завершен второй том, но последние строки предисловия были написаны накануне того дня, когда Максим Русанов покинул мир. В персидской эпопее Максима были еще и переводы из Руми^[4], и поездки в Иран – конечно, с книжными разысканиями, – и удивительной, нежной красоты издания персидской поэзии заняли не одну книжную полку.

Настолько широкий диапазон научных интересов не снижал уровня профессионализма в каждой из этих сфер постоянной занятости, поскольку любые занятия были основаны на особой требовательности к собственному профессионализму, выработанному в изначальной для М. Русанова сфере изучения санскрита и санскритской литературы. Он поздно поступил в МГУ, в Институт стран Азии и Африки, уже после армейской службы в Забайкалье и работы электромонтажником, но тем более сознательно он стремился к постижению индийской поэзии – чтобы обязательно поэзия и «чтобы обязательно было трудно». Максим учился в группе хинди, но постоянно занимался санскритом у Юлии Марковны Алихановой, и санскритология стала для него первой и главной сферой научной деятельности. Первая его книга была посвящена поэзии махакавьи^[5], поэзии уж воистину трудной для перевода, и та степень понимания текста, без которой к этому жанру не подобраться, выдавала в нем хорошего ученика Юлии Марковны, тонкого знатока кавьи. После санскрита, конечно, хотелось изучать пракриты – среднеиндийские языки, и новой книгой стал перевод «Саттасаи» Халы Сатаваханы – сборника стихов на махараштри, близких к народной поэзии^[6]. Увлечение «Лалитавистарой» и в целом буддийской литературой пришло позже, но стало постоянным содержанием жизни – работа над переводами и исследования, вылившиеся в целую серию статей. У Максима возникла идея создания на кафедре направления, которое бы называлось «буддийская филология», – сюда должно было быть включено и продолжение работы над «Лалитавистарой» (а в ней 28 глав, это надолго, решили сделать четыре тома), и подключение других текстов для перевода, и приобщение студентов к исследованию буддийских текстов, выполняемому в том же духе, на основе тщательной филологической проработки.

Конечно, такая многогранная, многослойная, многотрудная занятость предполагала постоянную включенность в занятия и в значительной мере – отрешенность от прочих сфер жизни, вроде бытового благоустройства. Даже вечера отдавались переводам. Для вечеров предназначалось и последнее переводческое увлечение – но уже «для себя», просто для понимания – итальянская поэзия. Прочитали томик Сабы, потом небольшие книжки со стихами Д’Анунцио, Пасколи, Унгаретти. Однако то, над чем Максим просиживал всегда в одиночку, – это итальянская поэзия XII–XIII вв.: прочитывание Данте – от корки до корки, с выписыванием всех непонятных слов, переводы стихов Гвидо Кавальканти. Италия была магнитом, который тянул к себе и весной, и летом, и осенью, и волшебство любого города, который обязательно нужно посетить, было замешано на поэзии. Нужно в Феррару, потому что – Ариосто, нужно в Равенну, потому что – гробница Данте, Флоренция исхожена, Рим – понятно, исхожен во всех закоулках. В Риме ведь, ко всему прочему, тоже много книжных мест – нельзя же пройти мимо книжного «Фельтринелли» на Витторио Эммануэле Орландо или другого «Фельтринелли», на Торре Арджентина, и есть еще большой книжный на виа Национале и множество небольших во всем городе. Можно отыскать либрерию на виа деи Седиари недалеко от Пантеона, где полно всего букинистического на восточные темы, а по воскресеньям открывается соблазнительная возможность отправиться на рынок Порта Портезе, где букинисты раскладывают свой товар на столах и на асфальте, среди моря винтажной утвари.