Книга Сторона теней, страница 116 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

Стоило упасть словам молитвы, и рука купца замерла в нескольких дюймах от лица Маришки. Вспыхнули светлые глаза его да и выцвели: один в болотную зелень, другой в мёртвую надзвёздную тьму. Потемнел купец лицом и раздвоился: одна часть его осталась прежней – розово-золотой и нежной, другая же – исказилась, сморщилась. В натопленной бане вдруг сделалось прохладно, запахло болотными травами и лесом, и Маришка вдруг углядела увитые осокой рога над головой того, кто пришёл из тени.

— Прогоняяй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшаго силу диаволю…

Как перекинулся добрый молодец, Василиса вновь перекрестилась. Она не глядела в бледное кривое лицо, пустой чёрный глаз. Лишь схватила за руку Маришку, что стояла ни жива ни мертва, и докончила молитву.

— Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь.

Задрожало зеркало. Взмахнул рукой купец, скривил тонкий рот. Поглядел тяжело на Маришку и обернулся вновь невоплощённой тенью.

Зеркало блеснуло и разгладилось, и не было там больше ни снов, ни теней – лишь две девушки стояли у каменки, да горела ровно оставленная у порога свеча.

Горит ровно свеча под окном, вытягивается пламя, норовя облизать ладонь. Свечу в горнице оставила матушка – отпугнуть тени, отогнать мёртвых, сделать тьму золотистой и ручной.

— Сгустилась ночь предзимья, – говорила матушка, расчёсывая волосы Маришки, – нечисть разгуляется, потянет за собой дни тёмные, стужу лютую. Слышишь, дитя, как ветер ревёт? Это лешаки перед спячкой бесятся. Видишь во тьме глаза свирепые и медовые, отпечатки копыт у ворот? То князья нечистые выходят из преисподней и бродят по земле – манит их тепло очага, да не в силах чёрт пересечь порог крещёного дома.

Когда задувала стужа и землю выбеливал первый снег, матушка зажигала огни и пекла пироги из красных яблок, ягод рябины и крови.

— Там, откуда я родом, – говорила она, раскатывая белое тесто и украшая его алыми каплями, – рябина и кровь отгоняют чудовищ.

Когда листья багровели, а дни истончились, матушка развешивала в доме полынь и чертополох, зверобой и плакун-траву. Отец молился Владимирской Богородице и Михаилу Архангелу, подносил домовому хлеб и нарядные ленты, а мать вышивала обережные знаки и молилась иным богам.

Когда сумерки делались густыми, будто кисель, и дворовый чёрный кот приносил ночь на лапах, матушка гадала на яблоках, зеркалах и снах. Она разрезала яблоко на две части и смотрела, будет ли год ладным и беззаботным или несчастья уже притаились у порога и только и ждут случая забраться в дом. Матушка заплетала косы крепкие, словно сноп льна, и баяла сказки о землях, где Маришка никогда не бывала.

— Там, откуда я родом, – говаривала она, причёсывая волосок к волоску, нанизывая слово к слову, – в День всех святых мёртвые приходят к живым. Стоят у порога, тянутся к теплу очага, к пирогам души, для них испечённым. Но неровен час вместо родных у дома окажутся чудовища с железными зубами и огненным взором. Когда мне минуло шестнадцать, я увидела у дверей свою мать. Голос её был всё так же нежен, а глаза светились мягко, словно две луны, но я знала, что давно она лежит под могильной плитой. Матушка улыбалась и протягивала ко мне руки, но когти её оставляли глубокие борозды на двери, а тело укрывали не ткани, а жёсткие вороньи перья. Отец любил её, но не пускал в дом, как ни молила она, как ни стенала под окнами.