Книга Сторона теней, страница 120 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

Василиса исчезла средь масок и смеха, и возникла Даринка в мужском костюме. Волосы её были коротко острижены, на шее висела ладанка, а глаза пылали, точно раскалённые уголья.

– Запаздывает купец твой милый, – сказала она, улыбаясь темно и тонко. – Смотри, всё веселье ведь упустит.

И верно, подумала Маришка, запаздывает мой милый.

Двери избы со скрипом отворились, и вошёл купец, золотой и сияющий, что твой ангел. Переступил порог – все черти и лешаки склонились. Улыбнулся – осветил всю избу от порога до полатей. Подошёл к Василисе, закружил – и пылали рыжие волосы её, и ягоды на рукавах, и огонь в глазах.

Остановился купец, обернулся к Маришке, искривился в усмешке тонкий рот, кожа пошла зелёными пятнами, взблеснули золотом змеиные глаза. Ахнула Маришка, взглянула на Василису – разлучница замерла рядом с купцом, касаясь его плеча.

Толпа загудела, задрожала, и продолжилось веселье, будто не было ни зелёных пятен, ни змеиных глаз. Лишь черти смеялись и скалились, смеялись и скалились над Маришкой, и отбивали копытами чечётку, и мотали рогатыми головами. Откуда ни возьмись, повалил снег, и краснели на нём ягоды рябины и брусники, и вереск прорастал сквозь него, а следом и тоска проросла сквозь сердце Маришки.

Маришка шагнула вперёд – раздавленные ягоды растеклись под ногами кровавым пятном, и не стало чертей и девок, вина и крови, луны и звёзд. Сизые тени подхватили её, подняли над землёй и кружили до тех пор, покуда мир не задвоился и не померк.

* * *

— Чего пришла?

Старуха стояла у крыльца, смотрела волком. Седые космы растрепались, укрыли половину лица, и только зрячий глаз горел, отваживая незваных гостей не хуже проклятий. Ходила Агафья простоволосой, сторонилась людей и праздников, в церковь шла неохотно. В деревне судачили, будто мать отдала её князю тьмы сразу после рождения, что летала она по небу с чертями и доила луну, изводила чужих коров и плясала на шабаше, родила главному чёрту маленьких хорошеньких чертенят, но дала от ворот поворот деревенскому старосте.

Давно бы соседи прибили старуху Агафью, если б не умела она затворять кровь и закапывать болезни в землю, ворожить и прозревать грядущее. Деревенские крестились и обходили стороной её избу – виной тому были не только острый язык старухи и недобрый взгляд, но и дом рядом с овином. А уж коли залютует овинник, коли захочет шкуру содрать, тут уж только молитва Честному кресту поможет. И всё равно нет-нет, да приходили девки – за гаданием на суженого, матери – за настоем для хворого ребёнка, жены – за наговором, способным отвадить мужей от медовухи.

Маришка, бывало, подговаривала Василису влезть в сад Агафьи и украсть яблоки, налитые солнцем. От весны до осени висели они, нетронутые, и на вкус были что лето. Маришка подпрыгивала, срывала яблоки, и золотой сок стекал по её лицу. Они с Васькой клали в корзину столько, сколько могли унести, и бежали, а Агафья бранилась им вслед, и яблоки тянули их к земле.

Однажды старуха поймала их у самой яблони и, недолго думая, отходила прутом. Васька после всё плакалась, а Маришка молчала и улыбалась, вспоминая, как медовой сладостью растекалось во рту созревшее лето. И, видит Бог, если бы ей дали повернуть назад, Маришка бы ответила: некоторые яблоки стоят того, чтобы быть выдранной. Васька побожилась тогда, что ни в жизнь не пойдёт больше к старухе Агафье, а после долго отмаливала грех.