Книга Сторона теней, страница 129 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

«Ты, Марьюшка, совсем занемогла», – говорил отец, глядя взволнованно. Следил, кабы болезнь в дом не вернулась, не стала жилы тянуть. В воскресенье повёл Маришку в церковь. «Хватит, Марьюшка, дома сидеть и кручиниться, лучше помолись за Василису со всеми, и легче тебе станет. А Господь всё управит».

Раньше Маришка любила церковные службы. Деревенские мальчишки засматривались на золотую косу её, алые губы. Василиса улыбалась да головой качала – хватит, мол, парням головы дурить, лучше о душе бессмертной подумай. Горело ровно пламя свечи, цветом словно кудри Василисы. Она зажигала свечу, ставила перед иконой, и вокруг ясная была благодать, и сверкали золотые купола под зимним солнцем. Запах ладана и мира забивался в горло, кружил голову.

Даринки было не видать, но отец её смотрел ясно, говорил грозно. За первой нашею обязанностью – любить Христа и прославлять его – следует другая, любить сестёр наших и братьев. На тех, кто отнимет чужую жизнь, Господом дарованную, падёт проклятье Господне, и проклятье людское, и проклятие совести, и даже диавол отвернётся от них.

Вышла Маришка из церкви, глаза закрыла – грудь будто пудом сдавило, перед глазами замаячила зелёная пелена, и зацвёл кругом запах багульника. Оглянулась да и пошла прочь – мимо изб и покосившихся ворот, чёрных деревьев и собак, заливающихся испуганным лаем. Наверное, отец испужается, будет искать – мысль мелькнула и истаяла в лесном тумане.

Туман вился, укрывал петляющие тропы, не было пламенеющего багрянца и сусального золота, только качались на ветру чёрные изломанные ветви. Матушка наклоняется, шепчет о чудны́х цветах и купеческой доле, чудовищах и вещих снах, а жёлтые глаза сверкают в запечном углу. Сладостны поцелуи купца, красны яблоки в его руках, и хочется прислониться к стволу, врасти в землю корнями.

Василиса стояла у оврага, где они всегда собирали ягоды.

— Василиса! Ты?

Не поверила Маришка глазам.

— Я.

Голос Василисы был всё так же нежен, а глаза светились мягко, словно две луны.

— Что с тобой сталось? В деревне думают, ты…

Смолкла Маришка: не смогла слова верные произнести.

Волосы Василисы сияли медью, а губы алели, будто ягодным соком испачканные.

Вышла она из тени, и увидела Маришка: кожа у ней серая, как у покойницы, а тело укрывают жёсткие вороньи перья.

— Убили меня, Маришка, в лесу, а тело в озеро бросили – оттого и найти его не могут. Я уж стояла у дверей родителей, и у дверей старосты, и у дверей дьякона – никто не видел меня, только ты углядела, да ещё старуха Агафья.

Василиса подошла ближе; глаза её были темным-темны. Маришка насилу могла вдохнуть: скажет про подругу-змею, про хозяина болотного?

— Разбойники то были, Маришка, хотели монеты забрать, да только не было у меня ничего. За то они и озлились.

Василиса головой покачала, пригладила перья у шеи.

— Ты скажи, Маришка, пусть не ищут боле, всё одно – ничего не найдут. А с купцом осторожна будь: не тот он, за кого себя выдаёт.

— Так отчего ж ты с ним в лесу миловалась?

Подруга коснулась мёртвыми пальцами руки Маришки, и прикосновение её было нежным.

— Отвести от тебя хотела. Видела ты глаза его злые и странные, немо смеющийся, вкось искривлённый рот?

— А на гуляниях зачем с ним плясала? Не назло ли мне?

— На гуляниях? – переспросила Василиса, и лицо её в бледном свете луны показалось вдруг мягким, задумчивым. – Не было того… Чего удумала. Привиделось тебе, может?