Книга Терновий путь, страница 12 – Диана Чайковская

– Всё одно моей будешь! Никуда не сбяжишь!

Только Богдан, будто и не замечал ничего, носил ей цветы, лез под бок и обижался, когда Оксана отворачивалась. Горько ей было, обидно, что муж родной не защитил, хотя куда ему – сын-то против родителей не пойдёт, раз сказали – надо так, значит, надо. Не осталось у неё никакой опоры – лишь церква, в которую Оксана убегала, когда волю ощущала. Отец Михайло сперва встречал её ласково, но спустя неделю пришёл на службу побитый, с синяком на шее – и тогда стало ясно: не защитит.

Катился очередной день – и вот снова свёкры решили баню топить, только завтра уже, чтобы дочки в гости пришли да попарились. Оксана покусала губы, походила по двору, бросаясь то за бечёвкой, то к оплетню, пробежалась очами по лесу, что выглядывал из-за околицы, и поняла: чему бывать, того не миновать. Никто её не защитил – так сама защитится, а после вернётся за платой, за кровью тёплой, ковальской, за людским страхом – и ни один мужик не сможет над ней надругаться, ни один не сдюжит.

И ушла в непроглядный лес поутру, чтобы стать новой сестрицей мавкам, а дочерью – Лесовику, мшистому, ласковому по весне и суровому по осени. Уж он-то её не обидит.

Лишь позже узнала, что Богдан собрался новую жену брать – и поняла: быть беде, быть горю страшному! Пришлось узнавать, из какой семьи невеста, и идти к ней, скрестись, выть, петь, говорить, чтоб не вздумала долю портить и от Ковалей проклятых подальше держалась.

Да, бывало такое раньше, бывало и теперь, только всё больше народ осуждал, что свёкр со снохой в бане якшается. Вот тебе и Гриц, славный кузнец да трудяга, каких поискать! Акулина смотрела, как трясётся Ксанка, заходится в плаче, чуть ли не на колени падает перед ней – и когда это подобное бывало, а?! – и продолжает:

— Не дай другой обиду в сердце закынуть, не дай, баб Кылыно!

Что ей оставалось? Приобнять да погладить по чернявой голове, в которой теперь путалась листва с травинками и сухоцветами. Главное – на спину не смотреть, а то ведь зрелище страшное!

— А то станеть как я, станеть – мавка, а мавкам холодно ночами, голодно без крови, – лепетала Ксанка. – Пускай живёть! Клянысь, што не дашь!

И сёстры её подхватили:

— Клянысь! Клянысь! Клянысь!

Акулина постояла-постояла, думая, что можно тут сделать. Не Катерину – так другую возьмут, без невестки-то в доме никак. Не будет же Дарья всё на своих плечах тащить, а дочки у неё разбежались по чужим хатам, даром что в гости ходили, когда мужья отпускали. Разве что – Гриц… Да и Ксанка говорила, будто крови не хватает, значит, будет с сёстрами охотиться и выискивать путников.

Ох, как не хотелось грех на душу брать, только что сделаешь-то, а? Всё равно ведь его достанут, а если нет, то сколько ещё девок пострадает? Скольких он в могилу сведёт или в монастырь, где всё одно помирать от холода и голода?

— Клянусь, – неохотно произнесла Акулина.

— Агу-у, агу-у! – мавки радостно запрыгали по полянам и принялись обнимать друг дружку.

Ксанка тоже поднялась и побежала к ним – только подол рубахи мелькнул, сверкнув зелёным шитьём.

* * *

Ночь стояла тёмная, беззвёздная, будто пронеслись над крышами злые духи и накрыли толстым одеялом весь свет, что золотой, что серебряный. Акулина пила земляничный отвар и думала о тяжести грехов, о том, что давно не ходила в церкву и не навещала попа Михайла, а ещё – о Грице. Теперь-то она припомнила: ходил Гриц по деревне, увешенный полынью, да у неё ещё в середине весны полынь просил, целую охапку. И ведь позабыла, старая! Совсем голова закостенела, ой дурна-ая!