Книга Терновий путь, страница 14 – Диана Чайковская

Богдан тут же принялся её успокаивать, только Дарья оттолкнула его и побежала в хату – то ли за топором, то ли плакать дальше. Подоспевший поп Михайло тут же принялся читать молитвы над усопшим и брызгать святой водой. Акулина, поморщившись, развернулась и пошла прочь – нечего ей тут больше делать. Захотят – позовут снова, чтоб хату заговорила, а пока пусть провожают Грица, пусть плачут и выплёскивают полную чашу горя из дома.

Из ближних кустов выглянула Ксанка, румяная и весёлая – аж глаза-бусинки солнечным светом заиграли. И откуда он только в умершей девке?

— Хороша страва! – и облизнулась, взявшись за живот. Будто и впрямь переваривала чужую кровь! – Благодарствую, баб Кылыно!

Ничего не ответила ей Акулина – так паршиво на душе от погибели, так гадко, что сама бы девку взяла да патлы повырывала б! Только уж больно жаль её, молодую, не хлебнувшую ничего, кроме беды.

Недолго думая, она скинула с себя опоясок, да не простой, а заговорённый, в воде лунной и солнечной вымоченный, повязала его на тощую Ксанку и наказала:

— Стой тут.

Та застыла, что берёзка средь поля, а Акулина меж тем зашагала к попу Михайлу, зашептала ему на ухо полугрех, полузаговор, что спасёт душу христианскую. Поп поначалу кривился, только голос, льющийся медком и отдающий первым осенним солнцем, сжал его волю в тисках, заставил припомнить имена святых, которых чтили на закате весны.

— Анастасия, Лукерья, Лександра, – принялся перечислять поп Михайло. – Только дывысь мне! Должок теперь с тебе, грешница!

— Должок должком воротыться, – Акулина склонила голову в знак благодарности.

А затем вернулась вместе с попом Михайлом к Ксанке, что стояла, прикованная опояском, и лупала очами, не понимая, на каком свете находится и что вокруг творится. Походив вокруг неё, подивившись, он бросил грозный взгляд на Акулину, мол, не миновать тебе долга, а затем встал перед Ксанкой и принялся крестить её:

— Нарекаю тебе Настею! Во имя Отца, Сына та Святого Духа! Аминь!

Встрепенулась Ксанка, исчезла зелена в очах, исчез лесной огонёк, что позволял ей творить нечистые дела, – и ожила она, встав не мавкой и не молодой девкой, а душой, которой предстояло отправиться под Божье крыло.

— То я на небеса сможу попасть? – по-человечьи зазвенел её голосок. – Но сперва по родной земле погуляю, похожу, а по лету пойду. Славно, а?

Тут сердце Акулины смягчилось. Раз обряд прошёл – простили её небеса. Заулыбался и поп Михайло, радуясь, что смог бесславную нечисть обратно к свету и солнцу развернуть.

— Ну то иди до Бога, та с Богом! – закончил он.

А затем разошлись они, каждый в свою сторону. Упорхнула безвинная душа, скрывшись за рекой. Вот и хорошо. Будет ей покой на том свете, пусть и не сразу. А ей, Акулине, уже не привыкать! Забот всегда полон рот: вот омоет больную спину отваром и отправится на поле, снова полоть и следить, как всходит жито, как чернеет мать-земля, обещая урожай и много-много зёрен.

А там, глядишь, и до Купалы недалече.

Прошла весна, катилось лето по Терновке. Ещё не разгорелось, лишь начинало. Акулину, как знахарку, посадили рядом с Катериной, чтоб сторожила покой невесты и не давала нечисти просочиться и встать за левым плечом. Рядом с Богданом, женихом, сидел поп Михайло, то и дело бросая на Акулину колючие взгляды. Не нравилось ему такое соседство и ещё меньше – обряды, переплетённые с церковными.