Книга Терновий путь, страница 18 – Диана Чайковская

Заскреблась в недрах души потерянная совесть, кольнула больно, вынудив Акулину забыть про споры и пойти к дому Ганны. А сердце чуяло – не примет её она, а о смерти сына и вовсе заговаривать не станет.

— Ганно! Ганно! – позвала Акулина, встав у оплетня. – Ты дома, Ганно?

Поначалу никто не отвечал – только старый пёс во дворе занялся лаем. А затем дверь широко распахнулась, и на пороге встала Ганна. Тут даже Акулина не выдержала и выпучила глаза, глядя на нелепую, расшитую кружевами рубаху, на странную толстую ленту поверх волос^[1] и на башмаки, каких по всей деревне никогда не видели.

— Чего орёшь, старая? – хмыкнула Ганна.

— Тарас втопывся, – сразу начала Акулина.

Тут лицо Ганны побагровело, чуть ли пятнами не пошло, встрепенулись волосы. Затем она куснула губу, развернулась и хлопнула дверью, бросив напоследок:

— Не знаю я никакого Тараса!

Во дела! Вот тебе и вести поутру! Мать от родного сына открещивается, да ещё и мёртвого. Перекрестившись, Акулина вернулась к деревенским и наказала им хоронить тело сегодня же, не дожидаясь ночи, – а то ведь встанет, явится ни свет ни заря.

— Можеть, голову отрубыть и в ноги положить? – предложили мужики.

— Нет, – строго произнесла Акулина. – Так хороныть, а то при засухе не поможеть.

Спорить с ней не стали. Засухи в Терновке случались часто – и каждый раз приходилось искать утопца, хоть у себя, хоть в Красном Гаю, хоть где-то ещё, чтобы утопить и заставить Водяника дать побольше дождей. А иначе помрут посевы, не разродится мать черна земля – и покатится по всей деревне голод. Нет уж! Нельзя им без утопца. Должен Тарас в могиле лежать целый и невредимый, ждать, пока придут за помощью, а если не пожелает, погонят обратно свечами, кострами и травами. Он и при жизни-то шибко пугливый был, а мёртвым и вовсе будет подальше от живых держаться.

По крайней мере, так Акулина утешала себя, надеясь, что всё же не встанет. Зачем ему подниматься-то? Мстить? Кому, луже? Не-ет, не дело то! Нет таких дел у Тараса, которые его с того света подняли бы. Разве что хмель в шинке, но куркули мертвеца близко не подпустят, уж за этих точно опасаться не надо.

Загремели вдали лопаты, разрывая мокрую землю. Поп Михайло наверняка крестился и просил Бога упокоить невинную душу без молитв, ибо не положено – нельзя нечестивых хоронить по-людски. Мужики ругались, утопая в грязи, а Акулина шла к себе, печалясь больше о Ганне и Маричке, невестке её. Быть беде, раз она несчастную даже на похороны не пустила, с мужем попрощаться не дала. Ох, нехорошо это! Надо бы выловить Маричку и поговорить, мятой отпоить или ещё чем, чтоб зла на Ганну не держала.

Тут-то Акулина ахнула, вспомнив: у них-то и свадьба прошла нехорошо. Стрекотала Ганна над всеми, кричала, что надо еду брать не так, а эдак, сыпала руганью, поучала по-странному, гремя своими башмаками, а затем и вовсе всех прогнала, мол, нечего свинарник разводить, и без гостей дорогих разберутся. Ага, как же, разобрались вон!

— Сама собе беду наклыкала, – решила Акулина.

Да и позабыла о том, закружившись меж поля и огородом, что та пчела, полная забот день ото дня.

— Вона там, возле криныци!

Акулина глянула на мокрые человечьи следы, что рассыпались кругами у криницы, уводили в сторону и обрывались. Сразу на утопца не свалишь – может, мальчишки бегали, может, напакостничал кто, решив посмеяться над пугливым бабьём. Кто его знает!