Книга Терновий путь, страница 21 – Диана Чайковская

Как вдруг по толпе волной прокатился гул – и множество голов повернулось к оплетню, что огораживал святую землю от остальной Терновки. Акулина тоже обернулась – и встала, выпучив глаза и забыв даже, как креститься. Вот ведь лихо! Вот ведь напасть!

Тарас, синий, раздувшийся, будто лежал не в земле, а в реке, бежал вслед за Ганной и кричал:

— Ма-амо! Ма-амо! Ма-атушко-о!

Пахнуло гнилью и тиной. Ганна, удирая, сиганула через оплетень и оказалась возле церкви, тряхнув подолом странной синей рубахи и распущенными волосами. Кто-то воротил глаза, а кто-то, напротив, таращился, рассматривая и странную ленту поперёк головы, и кружева у плеч, и башмаки, что цокали по-козьи.

— Хоть бы приоделася по-людськы! – шептались бабы. – Не зря утопец за ней бёг.

А Тарас поскулил у оплетня, повыл, поскрёб землю – а затем смачно выругался и пошёл прочь. Ганна же упала на землю и зарыдала горько-горько, так, что аж уши заболели, а в сердце шевельнулось странное сочувствие к неразумной бабе.

Не оттого ли она такая сварливая и странная, что счастья не знала и много горя попила с малолетства? Отец-то синяками обсыпал, а мать добавляла, а как померли, так и не осталось никого, кроме мужа, да и того в солдаты забрали. Хотя злые языки добавляли, что сам ушёл, подальше от Ганны с её причудами.

Постояла Акулина, призадумавшись, а после сняла с головы платок – ей-то чего стесняться? – укрыла им Ганну и повела в церкву. Поп Михайло хотел было возразить, а потом махнул рукой, мол, что с вас, баб старых и глупых, возьмёшь.

Поздним вечером сели в голотской хате. Стояла тишина, густая и не сулящая ничего доброго. Акулина, с молчаливого дозволения Ганны, стала метаться от угла к углу – развешивать веточки рябины, раскладывать полынь по полу, приговаривая:

— Как сидить в поле птица-верторица, как камни жрёть, так и ты, сыла нечиста, сядь за лесом, за полем, а в хату не ходи, не суй носа! Свята Богородица, Мыколо-Чудотворец, защитите нас, закройте хату от утопца, от бесов, от всех злых тварей!

Затем поклонилась иконам, перекрестилась и принялась заваривать мятный отвар для Ганны и Марички. Пахнуло ранней земляникой и пирогами с мясом – то Маричка на стол накрыла, а сама села поодаль, потупив очи. Ох, не знал этот дом счастья, ох, не знал, только что тут сделаешь! Беда всех девок за косы тянет, и мало кому удаётся от неё отбиться и счастливую нить у неба выпросить.

— Мыхайла б позвать, – цокнула языком Акулина. – Самой тяжко.

— Нет! – Ганна стукнула кулаком по столу. – Не надо! Сами справымось. А то люди стануть говорыты всяке!

«Позно спохватылась», – а вслух говорить не стала, зная: от правды Ганна только сильнее разозлится, вскипит, что пламенная речка, а после и вовсе выгонит её из хаты, решив, будто лучше знает, как справиться с утопцем. Или снова станет думать, будто он живой.

Нет, не нужна была Ганне правда – только утешения, добрые слова и наговоры. Лишь бы сама за нечистью не побежала, потеряв остатки ума, а то знамо дело: Акулина – за порог, а она – к могиле, без креста и полыни.

— Непутёвый! – Ганна закрыла лицо руками. – На кого оставил? На кого?! Одна на хозяйстве, одна в поле! Я ему говорыла, штоб работав, в люды выбывавсь, а он всё до шинка, всё до шинка. Я ему – стой, а он – от мене! Ото хмель клятый до могилы довёл! Все оно – от него, от куркулив!