Книга Терновий путь, страница 23 – Диана Чайковская

— Всю кров попыла! – доносилось из-за окна. На сей раз кричала Маричка, видать, сорвалась-таки. – С родным мужем не давала ни мига свидеться, розлучала нас так, будто он не сын тоби, а…

Уж этого Акулина не пожелала слышать, потому и пошла побыстрее. Да и такое тоже бывало, только не от большого ума. Путали неразумные бабы, где муж, а где выросший сын, оттого и не пускали далеко от подола, при себе держали, боясь, что на их место встанет чужая, помоложе, покрасивее, с хваткими руками и острым умом – и всё, сживёт со свету. От треклятущая глупость, а!

Всмотрелась Акулина в беззвёздную ночь, вспомнила, что со дня на день Ивана Купала, оттого и лужи повсюду серебрятся, а острый рожок лишь наполовину выныривает из-за кудрявого покрывала туч. У перелеска голосили мавки, перекликиваясь с русалками-сестрицами. Те пели послаще, потоньше, наверное, и из воды тоже вышли, желая человечьей крови.

А Тарас среди них что пугало огородное. Зря деревня выступила против Ганны. Утопец – не самое страшное. Он же неразумный, что дитя. Повоет-повоет, мокрый след оставит – и пойдёт дальше, никого не тронув.

Он-то и попался Акулине – стоял, шатаясь, неподалёку от криницы, хотел то ли попить, то ли, напротив, пойти подальше.

— Легкой на помине, – пробурчала она и тут же достала из-за пазухи крестик. Жаль, всю полынь истратила! – Как птахы по осени пропадають, так и ты сгынь, нечистый!

Тарас испуганно оглянулся, увидел Акулину с крестом – и как рванул мимо оплетней к церкви, хлюпая мокрыми пятками! Наверное, решил в родной могиле забиться, подальше от наговоров и людской злобы.

О том, что он мог свернуть к голотской мазанке, Акулина тоже подумала, только разворачиваться и идти к Ганне не стала. Хату она им защитила, а дальше – пусть сами, сами! Ей бы самой лишний раз под ночь не разгуливать, а то нечисть не пожалеет – разорвёт на куски за наглость. Или – что ещё хуже – спину прихватит так, что потом не доползёшь к хате. А это уже дела поважнее и посуровее, чем всякие утопцы да мавки, тут россыпью горьких трав не обойдёшься.

Домой Акулина зашла со спокойным сердцем. Знала: что могла – то сделала, а теперь уж спать пора.

Иснова тревога пронеслась над Терновкой, махнула вороньими крыльями и заставила подняться спозаранку, поспешить к рыбакам, что с утра у берега Ворсклы сидят. Улов у них и впрямь был – ни дать ни взять, ни к деревне, ни от неё!

Лежала мёртвая Ганна, укутанная в тонкие сети, вся бледная, растрёпанная, лента на левую сторону съехала и запуталась в волосах. И не скажешь, что вчера ещё живой была, порог церкви слезами поливала.

Акулина глянула на мутные очи, покусанные руки, высмотрела, что на шее – ни креста, ни травяного оберега. Значит, сама пошла, сама за оплетень сунулась, навстречу сыну. Вот теперь, видать, будут вдвоём почивать да деревню от засухи сторожить.

— Ну што, Мыхайло? – Акулина посмотрела на огроменный крест да на его растерянное лицо. – Ворсклу освятыть надо б, а то лыхом может обернуться.

— До Иванова дня? – он удивился. – Не! Знахарка, а глупость говоришь.

Она чуть не хлопнула себя по лбу, дивясь собственной глупости. Вот ведь старая, а! Позабыла уже, что Купала не за горами, русалки в полную силу входят, а с ними и вся прочая нечисть бушует. Если в этот котёл святой воды добавить, то забурлит так, что потом целый год хлебать будешь да одну лебеду жевать.