Книга Терновий путь, страница 26 – Диана Чайковская

Теперь уже не то, теперь – сплошь жандармы, царские указы и белорукие люди со страшными лицами, что загоняют в пыточную всякого, кто не о том подумает, не так скажет, да не то сделает. Не щадили они никого – и Петро, отслуживший положенный срок, убедился в том сам. Многие из его побратимов положили головы за царя – прочие же решили не лить кровь, а бежать, да попались, и тем страшнее оказалась их участь.

Сам Петро и бился, как учили, и защищал, на рожон не лез, не храбрился и не трусил – иными словами, отслужил, как те, кому улыбнулась удача-чертовка, и ехал домой на старой лошадёнке, довольный, что остался при двух ногах и двух руках, да ещё и горстку монет выдали после холодной, северной службы.

Вечерело. Вдали виднелась деревенька во главе с церквушкой. Петро глянул на крыши, размалёванные красным солнцем, понял: придётся заехать и переночевать. Заодно и помолится – уж больно давно не склонялся перед образами, не до того было.

А на широкой дороге, рядышком с полем, блеснуло что-то, да так ярко, что Петро натянул поводья и развернул коня. И впрямь – золотишко, вернее, подвеска из чистого золота! Такие он видел на шеях и ушах ясных панночек, разодетых в яркие широкие платья, такие сияли порой и на девках, что ластились к простым солдатам, обещая любовные ночи взамен на монеты с царским ликом. И откуда только такое сокровище в этой глуши, окружённой лесами и полями? До города-то скакать не перескакать!

Не выдержал Петро – спешился, подобрал вещицу и запрятал под выцветший камзол, надеясь как-нибудь продать подороже или разыграть в карты. Затем запрыгнул обратно в седло – и согнулся пополам от боли, пронзившей живот. Аж резало изнутри, аж пекло, хоть в петлю лезь!

…К деревне Петро доскакал едва живой – и сразу свалился с коня. Туман перед глазами почернел и зажал его в своих когтях, поклявшись выпустить ой как нескоро.

Поспевали яблони, наливались позолотой колосья, купаясь в солнечных лучах, разражалась мать черна земля – и катилась сытность по Терновке, и славно жилось всякому, кто имел хоть долю воли, кроме батраков и наймитов. Акулина одобрительно хмыкала, перебирая запасы трав, и поправляла платок из червонных маков – дар старосты Панаса за то, что дочку от русалок спасла в ночь костров и людских страстей, которые один лес и видел.

— Баб Кылыно! Баб Кылыно! – а вот и старостин мальчонка, Лександр Деревянко.

Вбежал, будто к себе в дом, не перекрестившись. Совсем страх потерял, стало быть!

Акулина скосила на него взгляд, да такой ледяной, что Лександра аж ошпарило. Мигом отскочил к порогу и осенил себя крестным знамением. Вот и правильно. А то и не уважит толком, раз бояться перестанет.

— Баб Кылыно, там ото… Отой… Солдат с конём! – Лександр указал на двор, мол, идти надо, и поскорее.

— Ну раз солдат с конём, то идём, – угрюмо произнесла она.

Не хотелось покидать дом после долгих работ в поле и чужих хлевов, только что тут поделаешь – труд такой. Хорошо хоть боль в спине ослабла, не зря молилась и настои прикладывала, да и поп Михайло недавно молитву о здравии за всю деревню провозгласил. Видать, оттого к ним и больного солдата притянуло – уж больно редкий гость, прямо чудо, что аж вернулся со службы царской спустя долгие годы.

Не легче жилось их жёнам-солдаткам, что смолоду оставались одни на хозяйстве или под суровым оком свекрови, а после вдовели или встречали мужей уже поседевшими. Недаром в хате солдатки-девки да хлопцы год от года ютились, что на святки, что летними вечерами, радуясь, что родители и деды не слышат.