Онлайн книга «Терновий путь»
|
Да только не одну ведь Надьку портит! Из Ульяны-то тоже жизнь выпивает по капле, выменивая её на ложные отсветы каменьев. А ведь могла бы сразу догадаться! Не бывает такого, чтобы ценные вещи сами по себе на дороге лежали, никому не были нужны, а наутро черепками становились. Вернулась Акулина домой, страшно ругаясь в мыслях. Посидела, передохнула и пошла к скрыне, перебирать одежду и искать мужицкие рубахи, порты, пояс и здоровенные сапоги. С этим-то шутки плохи: если сразу не прогнать, наделает бед. Он ведь и в церкву забраться может, иконы попортить, а там и прочие нагрянут. Переоделась Акулина, стала посреди хаты, поглядела на руки, живот, ноги: ни дать ни взять мужичьё! Осталось только лицо землёй перемазать и чертополох за пазухой припрятать. Вот будет зрелище-то! Хорошо, что ночь на улице, а то б и жизни не хватило от слухов отмыться – так бы и прилипли к сапогам, а после осели на подоле и вились хвостом. Шла Акулина гулко, уже не скрываясь. Чего ей бояться? Под чужой личиной никто не тронет. А меж травинок снова засветились очелья и колечки, опояски и платки, снова купались в серебряном свете каменья – любо-дорого глядеть! Только цена им – даже не ломаный грош, а так, плевок и проклятье, перемешанное с молитвой Николаю Чудотворцу, защитнику от всяких поганцев. «Будто оно поможеть! – думала Акулина с досадой и злостью. – Покрестили ж! А ты ходи и думай, как от такого сбавыться». И откуда он взялся-то? В перелесниках-то ходили подменыши, которых добрые люди привечали и которым крест надевали. Хотя бывало и другое – появлялись они порой сами по себе, вились рядом с девками, украшениями задаривали, а потом всю жизнь из них выпивали и оставляли высушенное тело в хате или во дворе. Только Надька своего мужа не любила, чуть ли на поминках от радости не плясала, а вот сын… «От дура!» – возмутилась Акулина, не зная, кого ругает – себя или несчастную Надьку, что сына с войны не дождалась, тосковала по нём жутко и тем самым, видать, нечистого и приманила. Они-то на тоску материнскую или девичью ох как падки! А ночь вглядывалась в неё совиными очами, и мелькало в них замешательство, мол, как это так – вроде баба, а вроде и мужик. Диво дивное! Но в том диве и крылось спасение несчастной Надьки и Ульяны. Минула Акулина рядок мазанок, пришла к Боголюбкам – а там аж окно серебристым светом пылало, аж переливалось всё, и слышался смех Надьки, и пахнуло пирогами и мясной похлёбкой. Ох, не того привечала, совсем не того! Шаг-другой – и вот она за оплетнем. А в хате зашуршало-забегало. Почуял её нечистый! Мига не прошло, как распахнулась дверь и на пороге встал Андрейко – вернее, тот, кто носил его лицо. Глазницы-то темнее ночи, что копоть печная. Зато сзади него – Надька, увешенная разноцветными бусами, золочёными подвесками, со взглядом, полным неподдельного ужаса. — Што это? – заговорил Лжеандрейко. – Никак пугало заявылося? — Та то бабка Кылына навроде, – Надька всмотрелась в полумрак ночи. – Ага, она! Лжеандрейко переводил взгляд с Надьки на Акулину – и никак не мог понять, в чём дело. У-у, вот ведь дух нечистый! Думается ему, наверное, что таких див на белом свете днём с огнём не сыщешь. — А оно так буваеть? – он ещё раз осмотрел Акулину. – Где ж то видано, штоб баба мужиком рядылася? |