Книга Терновий путь, страница 36 – Диана Чайковская

Думы о старости и быстроте времени иногда поднимались из глубин души, шептали, что пора бы больше о духовном размышлять, почаще в церкву заходить и поменьше грехов на себя вешать. Только разве ж тут обойдёшься без них-то? Не вылечишь скотину или человека – грех, вылечишь – тоже грех, да и как без нечисти-то, без соседей, считай, почти родных.

Ничего! Это теперь, летом, время бежит, а к осени замедлится, поползёт еле-еле, а с морозами и вовсе накроется льдом – и наступит безвременье. В нём-то и старости почти не ощущаешь – так, отголоски её настигают иногда.

Вернулась Акулина к себе, заварила мяты и земляники, поужинала яйцами и молоком, а после сморил её долгий сон, жаркий, полный чужой крови, запылённых мундиров и горы трупов, по которым карабкались выжившие солдаты, идя к неведомому городу, такому же жаркому и полному резни.

* * *

Недобрый дух гулял по улицам, и шутки у него тоже были недобрые. Вчерашняя самоцветная гора днём обернулась черепками, битой глиной, что выглядывала из-под травинок. Мальчонки хотели было поднять осколки и осмотреть, но тут же оставили эту затею – уловили красноречивый взгляд Акулины. Стоило ей зыркнуть, как потупились все сбежавшиеся.

— Ну, – начала она, – кто што чудного видал? Кто ворожил? Говорить!

Мужики чесали затылки, мальчонки пожимали плечами, а девки покраснели ещё гуще, особенно Ульяна – та и вовсе сделала шаг назад, прячась за сёстрами и подружками. Очелье больше не сверкало на голове, зато взгляд, полный жара, говорил сам за себя. Его-то Акулина и уловила.

Подошла к Ульяне, осмотрела строго, словно злая мачеха, а затем взяла за руку и повела в тень, подальше от чужих ушей. Нельзя старостину дочку при всех стыдить, да и не признается она при людях, что уже знавала мужика.

— Кто? – коротко спросила Акулина. – Признавайсь, а то ж дознаюсь и к Панасу сразу пойду.

— Ой, не надо! Ой, не губить! – запричитала Ульяна, чуть ли не на колени бросилась. – Я отмолю, отплачу! Што угодно сделаю! Только не губить, баб Кылыно!

— Кто? – не отступала она.

Помялась Ульяна, потоптала ногами траву, покусала губы, а после всё же выдавила шёпотом:

— Андрийко Боголюбко.

— Боголюбко?! – Акулина аж рот от удивления приоткрыла.

Ульяна легонько кивнула и, воспользовавшись её замешательством, упорхнула к сестричкам и подружкам, горем делиться и страху нагонять. А Акулина так и осталась стоять под берёзой, себя не помня. Андрейку-то она знала, помнила, как вся деревня судачила, что уехал он в город без дозволения матери, Надьки то есть.

Ещё бы! Она ведь отпаивала её мятой, заговорами успокаивала, в воду заглядывала, выспрашивая, вернётся Андрейко или сгинет на чужбине. Вода тогда мутная была, ничего не показала, кроме болотной зелени, и Акулина, чтобы не расстраивать Надьку, соврала, будто гадание не идёт из-за полнолуния. А оно вон как вышло! Видать, воротился, только уж больно незаметно, да и среди хлопцев его не было видно.

Постояла-постояла Акулина, а затем решила после работ на поле к Надьке заглянуть, вызнать, чего у неё делается да как. Может, и впрямь вернулся, а может, соврала Ульяна, чтобы за чужим именем другое запрятать. Девка, что с неё взять! Успеет ещё горя-горюшка хлебнуть и намучаться за плечом у мужа да под локтями свекрови.