Книга Терновий путь, страница 59 – Диана Чайковская

— Чуть не помер от лихоманки клятой. А добрые люди отогрелы, – сказали только.

– До тебя лежить сердце, солнце.

– Но што прочие скажуть?

– А што тебе до прочих?

В буйстве купальских костров Назар подхватил её легко-легко, как лебединое пёрышко, и понёс в лесной сумрак. Сгибалось разнотравье под ногами, хрустели еловые иголки, стелились змейки-коряги, но и те он лихо перемахивал. А как стена деревьев отгородила их от прочего люда, опустил Назар Дарью наземь, склонился над ней и стал целовать, как изголодавшийся зверь.

Акулина поморщилась. Знавали и таких, знавали и лучше. И у каждого с губ слетали такие страстные обещания, что грех не поддаться по молодости. Это уже потом, выкупавшись в реке времён, понимаешь: не было там ничего, кроме острой нужды. Припекло – вот он и готов заболтать, выкупать в горах золота на словах и хвастануть отголоском надежды на лучшую жизнь.

Отвернулась Акулина от чужой тайны и наткнулась снова на Дарью, помертвевшую, повидавшую жизнь земную и неземную. Облачённая в чёрное тряпьё, она тоже всматривалась в собственное прошлое с горящими очами, и не понять – то ли то неуёмная жажда выпить из Назара всю кровь, то ли дикая тоска по былому.

– Што скажешь, баб Кылыно? – Дарья склонила голову набок и ухмыльнулась.

– Што молодость ума не знаеть, – хмуро отозвалась Акулина. – Ты б хоть до меня прышла, попросыла отвару-то, штоб не понесть.

– Сама говорыш: не знаеть молодость ума, – зазвенел её смех, взъерошил кусты.

А той, ещё живой Дарье, ничего неведомо было: сдёрнула рубаху и бесстыдно стонала под Назаром. И лицо, наверное, счастливое-счастливое, как у попа Михайла, когда тот после службы борщ хлебает.

– Идём, баб Кылыно. Пускай мылуються.

Затянуло чернотой Дарью и Назара, пропал запах костров, хмеля, хвои, растворились кусты и травяные заросли, а на смену им явились яблони, вишни и груши, вытянулись рядком вдоль оплетня, обняли мазанку Панасенковых. Перескакивала с ветки на ветку кукушка, из хаты веяло тестом, мёдом и вареньем.

А Назар, вытянувшийся, со щетиной, ворковал с Дарьей, что возвращалась от церкви. Говорил:

– Скоро сватов пошлю. Жди.

Зарделась она, опустила очи. Видать, не знала, что сказать от испуга, лишь крестик на груди покрепче сжала.

– А што матинка говорыть? – спросила наконец осторожно, полушёпотом.

– Ай! – бросил Назар. – Што мне до матинки? Я сам собе господар. Сказал – женюсь, значить, женюсь.

Тут-то снова разлился злой хохот. Умершая Дарья закружила вороной над головами, приземлилась рядышком, вгляделась в лицо Назара – и снова засмеялась гулко-гулко, аж пополам согнулась. Поспешил за ней холодный ветер и ночной мрак. Накрыли они покрывалом двух влюблённых, а следом и звякнули свадебные колокола, что несли несчастье одним и радость другим.

Встала Дарья рядом с Акулиной, взяла её за левую руку и указала на церкву, из которой выходили Назар и Настасья, румяные от радости. И полились песни вместе с хмелем, отовсюду кричали о здоровье и счастье для молодых. Помнится, так оно и случилось. Половина Терновки гуляла, а Акулина, как водится, рядом сидела и следила, чтоб не сглазил никто Настасью.

Теперь-то она понимала: не за той смотреть надо было, ох, не за той.

– Аж месяцу с Купалы не прошло! – зло выплюнула Дарья. – Он до меня ходыл-ходыл, а потом и выдно не стало.