Книга Терновий путь, страница 62 – Диана Чайковская

— И крестылся, и заговоры говорыл, и травы сыпал, и зерно под лапы! – всплеснула руками Настасья. – Што делать-то, баб Кылыно?

Что-что… Дарью ждать! С ней говорить надо, у неё прощения просить, только чуяла Акулина: не поможет. Нет у нечисти сердца, нечем ей прощать. Рассмеётся, заставит ползать на коленях, а после обманет и пропадёт, ещё хуже сделав.

— Молыться и веровать, – задумчиво отозвалась Акулина. – И дитя с берёзовым поленом местамы поменять.

— Это как же? – подивилась Настасья.

— Полено – в люльку, дитя – до печи.

В прошлый раз прогнать получилось. Надолго ли? Кто знает! Здесь-то и Назар, и дитя замешаны. Обоих хочет Дарья, иначе бы не снилась Акулине и не просила о страшном.

Старшие Панасенковы засопели, а Назар так и сидел, в пол уставившись. Вилась голубкой вокруг него Настасья, сыпала слова ласковые, по щекам гладила, чуть ли не плача, да без толку. Не слышал он её. Как влетали речи, так и вылетали, не тронув сердца. А как мгла кромешная над крышами лапы сомкнула и порыв холодного ветра погасил огарки, поджал он ноги, отодвинулся к углу и съёжился.

— Ой, Боже-Боже, – перекрестилась Акулина.

Хоть и знала, что молитва тут не спасёт, а всё равно надеяться хотелось, верить, будто в самый страшный миг снизойдут с небес ангелы и порубят всех навьих, а души праведные к себе заберут. За ту веру, впрочем, многие цеплялись – и лишь паны боялись её, ибо злата должны были лишиться и в аду гореть до конца времён.

Пока Акулина думу думала, промелькнула половина ночи. До первых петухов всего ничего осталось. Заскрежетало у оплетня, и явилась к окну треклятая Дарья. Высветлило лунное серебро её рубаху, волосы да и лицо, искажённое скорбью.

— Дитя! Дитя! – завопила она. – Где дитя?! Лишь полено вижу! Куды дитя дели?!

Закружилась в ярости, и поднялись волны вихря, холодного, пришедшего не из мира живых. Такие ветра опоясывали Марену-Смерть, сплетались льдами в рукавицах Мороза и предвещали скорую погибель всему живому.

— Дитя! Родное! – заплакала Дарья.

Капнули на траву её слёзы, расползлись чёрной гнилью и выжгли зелень и золото листьев. Жутко и холодно стало, будто и впрямь зима явилась. Замычал Назар, не в силах слова лишнего вымолвить, метнулась к печи Настасья, дитя собой закрывая, а Акулина осталась сидеть и всматриваться в мглу.

— Всё отнялы-ы! Всё забралы-ы! Всю кровушку выпилы-ы! – распрямила Дарья плечи, подняла голову к небу и снова завыла по-волчьи: – Аву-у-у! Аву-у-у! Проклына-аю! Всех, от колена до колена, штоб жили в муках, вмыралы в муках и покоя не зналы-ы!

Осела изморозь на створках, лязгнуло льдами вдали, вдарил колючий ветер хвостом по двору, попадали недозрелые яблоки, погнулись ветки на деревьях и кустарниках, мигом оголилась одинокая осина, покатились по траве калиновые гроздья. Лихо! Лихо! Так ведь и весь урожай с собой утащит!

Потянулась было Акулина к окну, чтоб сыпануть в лицо Дарьи полынь, как вдруг та отпрянула от мазанки и закружила вдоль оплетня вместе с зимой, напевая: