Книга Терновий путь, страница 63 – Диана Чайковская

Дикое оно всё-таки, горе материнское. Вытаптывала Дарья землю босыми ногами, бегая вдоль дома, бил кулачищами лютый ветер, ещё громче мычал Назар, ум от ужаса теряя. Застыла печка, погасли остатки жара – и не осталось никакой надежды. Не помня себя, стала метаться Акулина от угла к углу, травы сыпать. Ха! Будто они помогут – уже ведь сколько раз пыталась! Вон и охапки с потолка свисают, такие же горькие, а толку? Что спасёт от мёртвой, хоть и крещёной? Что?!

Бросила взгляд на иконы и скривилась. Эти тоже смотрят, а помогать не желают. Крещёная ведь, чтоб её! Рассыпала горь-траву одной рукой, а другой схватила в руки огарок, попыталась зажечь, да куда там! Морозный ветер сдувал сразу. А она, дура старая, ещё и говорить с Дарьей хотела! Наде-еялась! Теперь с самой себя смеяться охота.

«Аву-у-у! Аву-у-у!» – вдарил ветер с обоих концов, скрипнула дверь, рванулся к ней Назар. Поднялся страшной, медвежьей тенью, замычал пуще прежнего, что-то сказать пытаясь, а через миг стал валиться на пол.

Тряхнуло оконные створки, свернулись рушники на скрынях, покатились глечики, расплескалась вода в лохани. А затем – бац! – упал помертвевший Назар. А Настасья прижала к груди дитя, не зная, куда прятаться. Полено в люльке шатало из стороны в сторону. Акулина уж было перекрестилась и приготовилась прощаться с жизнью, как вдруг сквозь морозную бурю разнёсся петушиный крик. Голосили первые, рассвет призывая.

Улёгся ветер, стал ласковым-ласковым, как поздней весной. Улетела вместе с холодами Дарья – и снова сама собой зажглась печка. Все Панасенковы сжались возле неё, стараясь отогреться. Настасья крестила и себя, и дитя, старшие поджимали сухие губы и бросали беспокойные взгляды на Назара. Акулина выдохнула: обошлось малой кровью в очередной раз, поживём ещё!

Что-то белое закружилось в воздухе и влетело в хату. Неужто снег пошёл? Да ведь рано! Э, нет, не надо ему ступать пока, не все поля готовы к морозам.

— Тьфу на тебя! – бросила Акулина.

А Настасья метнулась к окнам, хотела было захлопнуть створки, да те не поддались – примёрзли.

— Што теперь, баб Кылыно? – спросила её тихо.

— Спать, – сказала только. – Утром виднее станеть.

И не соврала.

Разложились Панасенковы вдоль печи и на полатях, Акулину рядом пристроили. Тепло было, аж жарко. Славно домовой трудился, ничего не скажешь! Жаль, до конца заснуть так и не смогли – до самого рассвета по хате летали шепотки с молитвами и заговорами. А меж ними звенел Дарьин голосок:

Оказывается, и вот так бывает. И зачем только Бог наделяет обиженную мёртвую бабу такой силой? Наверное, не Бог то, а нечисть из Пекла, которой завидно, что люди живут праведно и радуются рассветам, золоту колосьев, запаху свежего хлеба и тяжёлым яблокам на ветках.

А нынешним утром-то шибко не порадуешься. Как вышла Акулина за порог, так и очи выпучила от удивления. Всю деревню белым песком засыпало! Купались в нём и травы, и кусты, и деревья, и соломенные крыши, и пороги землянок – всё выстлалось белым-белым. А как зачерпнула рукой горстку, так подивилась ещё сильнее: не песок то – пепел горячий, гнилью и смертью пахнущий.

«Ах ты ж треклятая, ах ты ж бесова девка, штоб тобе гореть!» – поругалась Акулина, поскрипела зубами, а затем плюнула и пошла к поповскому дому.