Книга Терновий путь, страница 93 – Диана Чайковская

Ну то выждать надо сколько-то. Самое главное уже позади. Минули они большую часть, минут и эту, а ещё через год и вовсе забудут или станут детям рассказывать, а те – лишь очи вылупят и хохотнул, мол, не выдумывай, матинко, не бывало такого.

Чирикали пичужки, встречая розовую зарю, раскидывали крылья журавлиные ключи, возвращаясь в родные гнёзда. С грохотом и скрипом уходили сосны и дубы, неохотно отступала берёзовая рощица, а на их месте вытягивались вширь и вдаль тропы и дороги. Не ударяли больше в нос запахи хвои, можжевельника, орешника, клёнов, ягодных кустов – вместо них понёсся по деревне далёкий дым, гарь. А если внюхаться, то и вовсе хоть крестись, хоть замертво падай!

Страшной гнилью тянуло, будто целое болото с трупами прямиком под оплетнями разрасталось. Но разве ж это пугало людей, не видевших солнца целых полгода? Не знавших, что будет дальше – выживут ли, помрут в недрах чащи или будут до конца жизни жевать коренья и жёлуди, лесовичью свадьбу недобрым словом поминая.

Акулина вышла умыться к берегу Ворсклы. На другом конце плескались русалки – ранние пташки, а от северных деревень несло течением чужие рубахи, солдатскую форму, отрубленные руки и ноги. И вода запахла кровью, аж к рукам подносить противно.

Зато поля обещали вот-вот золотом налиться и всходы дать, и пусть вместе с сорняками.

— И так оно тоже буваеть, – сказал Лесовик, очами-бусинками Акулину оглядывая. – Резня была страшенна. Прочи ж деревни в пепле тонуть – и ни души там.

— Ото и верно ришылы, – ответила она.

Значит, не зря оно так выткалось. Терновка и Красный Гай – зелёными нитками, прочие – красными, чёрными, пепельными. Жестокий узор сотворили руки Параскевы, но волю её лучше и не пытаться понять, а то с ума сойдёшь. Выжили, выдохнули, в безвременье выкупались – стало быть, и всё остальное сладится.

Прикатилась зима следующим годом, шагнула твёрдой, ровной поступью, как исстари заведено. Пролетели прядильные дни, крылом снежным взмахнув – одна пряжа от тех дней и осталась. Вспоминали то время девки с большим теплом, радовались, что смогли собраться разом, сесть дружка к дружке, и прясть во славу Параскевы, пока за окном ветра воют, хлопцы в снегу валяются, месяц зло ухмыляется, грозя в окошко заглянуть и пошутить зло.

А затем закружило деревню безвременье, только не то, что прежде, не то злое и тёмное, лесом пахнущее, а знакомое, шуршащее грядущими святками. Не зря поп Михайло перед началом праздничной недели молитву о покое провозгласил, не зря говорил, будто сидеть надо тихо-тихо, девкам – у красного угла с иконами, жёнам – у печи, мужьям – за столом, детям малым – на полатях. Старики кивали чинно, молодые прятали улыбки, предвкушая скорое веселье. И солнечного света не надо, чтоб понять: умом-то они уже все по сугробам скачут, тулупы наизнанку вывернув.

Усмехнулась Акулина, кожух поправила – и вышла во двор под колокольный перезвон, под шепотки девок и хлопцев. Втянула колючий воздух, топнула ногой по скрипучему снегу – и отправилась восвояси. Как проходило мимо затянутой льдом Ворсклы, глянула одним оком на белёсую корку – и ахнула: стучало под ней громко, будто что-то острое и тяжёлое с той стороны долбилось, грозилось вот-вот прорваться сквозь толщу и вылететь на берег.