Книга После моей смерти началась месть, страница 11 – Марина Исайр

— Настоящий родовой ключ не лежит в руке. Он признаёт руку, а это разные вещи.

Каэль медленно поднял взгляд.

— Значит, украсть его нельзя.

— Нельзя, — ответил Адриан. — Но можно сделать так, чтобы он больше не имел права признать прежнюю хозяйку.

Я поняла раньше, чем он договорил.

— Лишить её имени.

— Да. Объявить изменницей короны, отравительницей наследника, союзницей мятежников. Не просто убить, а вычеркнуть из рода перед законом и кровью, чтобы дом сам перестал отвечать на её зов.

В кабинете стало тихо.

Каэль произнёс глухо:

— Поэтому приговор был таким подробным.

Адриан кивнул.

— Потому что казнь убивает тело. А лишение имени бьёт по ключу.

Я медленно провела пальцем по краю стола. Дерево было гладким, тёплым от камина, и я вдруг вспомнила, как в детстве пряталась под этим столом, когда отец принимал скучных гостей. Он делал вид, что не замечает моих туфель, выглядывающих из-под скатерти, а потом после ухода гостей доставал меня, сажал на колени и говорил, что настоящие переговоры начинаются не тогда, когда люди входят в комнату, а когда ты понимаешь, зачем они пришли.

Вот теперь я понимала.

Слишком поздно, но понимала.

— Если настоящий ключ признаёт руку, значит, при жизни отца они не могли бы ничего сделать.

Каэль поднял взгляд.

— Лорд Вейр?

Адриан стоял у камина, глядя не на нас, а в огонь. На его лице было то выражение, с которым люди вспоминают старую боль, слишком долго называвшуюся несчастьем.

— Твой отец умер после короткой болезни, — сказал он наконец.

Я похолодела.

— Я знаю.

— Все знали. Лекарь сказал: лихорадка, сердце не выдержало, северная кровь плохо переносит столичную сырость. Очень удобное объяснение, а главное достаточно печальное, чтобы его не проверяли, и достаточно обычное, чтобы о нём быстро перестали говорить.

Я убрала руку со стола.

— Вы думаете…

— Я думаю, что тогда был глупее, чем хотел казаться, — перебил Адриан. — Я злился на Селесту, спорил с советом рода, пытался удержать северные земли от распродажи. А потом твоя мать слишком быстро передала часть домашних ключей Элсмеру, слишком быстро убрала людей твоего отца и слишком быстро стала говорить, что прошлое надо отпустить.

Каэль произнёс тихо:

— И никто не связал это с родовым ключом.

— Я связал, — сказал Адриан. — Поздно.

Я смотрела на него, не двигаясь.

Смерть отца всегда стояла в моей памяти как закрытая дверь. За ней было детство, северный ветер, большая ладонь на моём плече, запах кожи и чернил. Мне говорили, что болезнь пришла внезапно. Что он не мучился. Что ничего нельзя было сделать.

Как много лжи начинается со слов «ничего нельзя было сделать».

— Рован? — спросила я.

Адриан медленно повернул голову.

— Рован тогда не имел достаточно власти.

— Но мог быть рядом с теми, кто имел.

— Мог.

— Морвены?

— Возможно.

Я почти услышала в этом слове голос Каэля и невольно посмотрела на него.

Каэль не улыбнулся.

— Ваш отец был хранителем, — сказал он. — Если кто-то хотел добраться до ключа, начинать нужно было с него.

Я закрыла глаза.

На миг показалось, что пол уходит из-под ног. Не потому, что я не думала об этом раньше. Думала. В самые тёмные ночи после возвращения, когда вспоминала слишком многое сразу, но одно дело — подозрение, которое можно отогнать, и совсем другое — когда его произносят в кабинете отца, рядом с его картами, с его плащом у двери и с дядей, который слишком поздно понял, что болезнь могла быть не болезнью.