Книга Волчий клан – 4, страница 76 – Валерий Муллагалеев

— Условия и без того располагают, не так ли? — сказал он.

— Под пытками и угрозами люди говорят не правду, а то, что хочет услышать спрашивающий. Я же не скажу вообще ничего.

В голосе Каменского была не угроза, а уверенность и напоминание:

— Еще как скажете. Если я захочу — скажете.

Окаменение снова двинулось вверх. Голос мой не дрогнул:

— И вы до конца жизни будете гадать, правда это была или нет. Нас ждет серьезный разговор, Владигор Змеевич. Мне придется рассказать вам вещи и похуже. Если вы каждый раз будете реагировать так же, то вам придется убить меня раз десять.

— Неужели вы полагаете, что ваш рассказ задобрит меня? — поморщился Каменский.

Я покачал головой, глядя ему в глаза.

— Я пришел сюда не за вашей добротой, граф. А за вашей частью сделки.

Он задохнулся.

— Вы имеете наглость?..

— Чёрт вас дери! — рявкнул я так, что у одного из арбалетчиков дрогнула рука. Болт с шипением пронесся рядом с моей головой, но я и ухом не повел и продолжил в том же тоне: — Возьмите себя в руки, граф! Дайте мне завершить свою часть сделки и рассказать об Атрагосии и вашем сыне.

В накатившей тишине стало слышно, как трещат свечи и потеют охранники.

Я видел, что Каменский колеблется. Моя последняя фраза была рискованной — он не привык, чтобы ему диктовали в собственном доме, — но только так я мог переключить его. И он понимал, что я прав.

— Как погиб Аскольд? — спросил Каменский.

Я молча смотрел на него.

Окаменение поднималось к поясу.

Я скрипнул зубами — очень уж не хотелось, чтобы оно дошло до паха! Стальные яйца — это круто, а вот каменные — сомнительно.

Каменский выдохнул и сгорбился. Устало махнул рукой гвардейцам:

— Отставить. Все вон отсюда.

— Ваше сиятельство… — начал кто-то из гвардейцев.

— Я сказал.

От этой короткой фразы холл стремительно опустел.

А я ощутил жгучие мурашки по всей нижней части тела. Так бывает, когда отсидел ногу до полного онемения, и теперь туда возвращается кровь, — только ощущения были сильнее раз в сто.

Я шевельнулся — и ноги смялись как ватные. Успев разве что выругаться, я рухнул на шахматный пол.

Каменский подошел, глянул сверху.

— Это пройдет за пару минут. Не извольте беспокоиться, ваше благородие.

Он протянул мне руку.

Я оперся на свои ножны и поднялся. Шипя от боли и пританцовывая, чтобы не упасть, я сказал:

— К моим условиям добавился стакан виски, ваше сиятельство.

* * *

Кабинет в загородной усадьбе Каменского отличался от кабинета в городской ратуше.

Здесь не было карты и державной официальности — тут витал дух родового наследия. На цветном гобелене бесновался змий, захлебывающийся от огня. Даже ножки всей мебели были в виде драконьих лап.

У стены стояло несколько статуй из грубого серого камня, выполненных с подозрительно реалистичной детализацией…

И еще здесь было два портрета, оба в тяжелых рамках. На одном — женщина лет тридцати, на втором — мальчишка лет двенадцати, в котором я узнал Аскольда.

Каменский предложил садиться в кресло и поставил передо мной бокал.

— Вот ваш бренди, барон. А теперь — я слушаю вас.

И я рассказал.

Каменский услышал из моих уст всю историю. Про Аскольда я рассказывал только факты: начиная с того, как мы нашли тела и голема в норе песчаного пса и узнали, что Аскольд бросил своих. Рассказал про распятую Ешу. Дальше был живой змий и яйцо с детенышем, а затем превращение Аскольда. На этом моменте у Каменского дернулось лицо, нарушив каменную маску.