Книга Обнулённый 6, страница 48 – Макс Гато, Виктор Рэн

Я припас и медальон, отданный мне Иеремией, и старую подвеску Беатрис. Они явно могли пригодиться по ходу обсуждения.

— Повтори ещё раз про вторую половину, — сказал Лазарь, не поднимая головы.

— Удержание держится на привычке, — Истафан постучал костяшкой по столешнице. — Тело привыкает к тому, что в нём живёт, и перестаёт сопротивляться. Чем дольше живёт, тем крепче привычка. Поэтому твои записи и говорят про постоянную подпитку: она нужна для того, чтобы тело не вспомнило себя.

— Поясни, что значит «себя».

— То, чем оно было до того, как в него вошли, — объяснил Истафан. — У тела есть своя память, и она никуда не девается. Её надо заглушать, и заглушать постоянно, иначе память будет возвращаться и действовать как разрушитель.

Лазарь перестал писать и поднял голову. Дверь в сени скрипнула, и в комнату вошла Айрис. Она остановилась на пороге, стянула с головы платок и увидела, кто сидит за столом напротив Лазаря.

Истафан замолчал на середине предложения. Лазарь отложил перо. Молчание продержалось совсем недолго.

— Айрис, хорошо, что ты заглянула, — сказал я и подвинулся на лавке. — Мне нужно твое мнение.

Она постояла ещё мгновение. Довольной она не выглядела, и я этого от неё и не ждал. Но платок она свернула, бросила на сундук и села рядом.

— Мнение на счет чего? — осторожно уточнила она.

— Что тело привыкает к тому, что в нём живёт, и перестаёт себя помнить.

Айрис взяла со стола чужую кружку, заглянула в неё и поставила обратно.

— Это правда, — произнесла она.

Истафан не шевельнулся.

— Первые годы я горела каждый раз, когда пугалась, — продолжила Айрис, обращаясь к Лазарю, а не к брату. — Руки болели так, что я не могла держать ложку, и я каждый день просыпалась и первым делом проверяла, целая ли я. Я помнила, что я — это я, а сила — это сила. А потом все соединилось воедино. И я заметила это не сразу, а луны через три. И вот тогда я испугалась по-настоящему, потому что поняла, что моя сила и я сама стали неотделимы.

Лазарь взялся за перо.

— И что было дальше? — спросил он.

— Ничего не было. Я привыкла, — Айрис поежилась. — Если бы меня тогда спросили, где кончаюсь я и начинается огонь, я бы не ответила. Я и сейчас не отвечу.

— Вот это мне и нужно, — сказал Истафан.

Ни капли торжества в его голосе не было.

— Если тело перестаёт себя помнить, значит, его можно заставить вспомнить, — продолжил он, глядя на Лазаря. — Не выгнать силой, а напомнить. Я двенадцать зим искал способ. Такой, чтобы не выдергивать человека. Надо, чтобы тело само перестало держать ту сущность, которая есть у носителя.

Лазарь дописал строку и постучал по ней пером.

— Тогда у нас с тобой одна задача, только ты пришёл к ней с другой стороны, — он развернул лист так, чтобы было видно всем. — Всякий обряд связывания имеет при себе обряд разрешения. Постригают и расстригают, венчают и развенчивают. Я всю зиму искал обряд разрешения и не нашёл, потому что в основном обращался к церковным обрядам как к источнику знаний. А его, похоже, нет в практике ни церкви, ни ордена.

— И не будет, — согласился Истафан. — Тот, кто придумал первую половину, не стал бы открыто записывать вторую.

— Значит, вторую часть придется собрать, — кивнул Лазарь.

Айрис посмотрела на брата через стол.

— Ты мне этого не говорил, — произнесла она.