Книга Чёрный ратник 7, страница 11 – Макс Гато

— Нет, — покачал головой я. — Этого недостаточно.

Я развернулся и зашагал к выходу.

— Барон, погоди! — раздался сухой крик из-за спины. — Погоди, прошу!

Я замер.

— Одно прошу, — просипел Хват. — Жизнь сохрани. Не вешай и не отдавай имперским псам, потому что от них мне одна дорога — на верёвку, а у тебя я хоть на соломе, да дышу.

Я развернулся, шагнул вперед и сел на корточки напротив.

— Жизнь ты получишь, если то, что ты скажешь, стоит того, — сказал я. — Начинай говорить, и советую начать с Тарусина.

Хват облизнул пересохшие губы.

— Я его не видел никогда, барон, — произнёс он. — Ты это пойми сразу, чтобы потом не серчал. Я не прятал мальчишку и не держал при себе. Но знаю, кто его отсюда увёз.

Я поднялся на ноги.

— Да погоди! Чёрт возьми, — Хват выругался и затараторил. — Когда я зимовал в Вельче первый год, ко мне прибился один человек из здешних, что при мытной будке кормились, когда будка ещё работала. Он мне и рассказал, что при старом барине в Озёрполь приезжал купец, и что этот купец после смерти барина забрал у бабы мальчишку и увёз на восток. Мне тогда это было без надобности, я и слушал вполуха. А после, когда у меня в голове завелась мысль назваться Тарусиным, я его и расспросил как следует.

— Имя купца, — потребовал я.

Хват вздохнул. Но выбора у него не было.

— Севастьян Гужев, — сказал он. — Возил пушнину и воск, ходил с обозами и на рынке в Озёрполе имел свой угол. Приезжал сюда каждую осень, потому и знал всю округу.

— Он был один? — спросил я.

— Один он сюда приезжал, а увозил мальчишку с людьми. Мой знакомый говорил, что при Гужеве тогда было трое чужих, и что они в торг не лезли и товар не смотрели, — Хват хмыкнул, сухо и невесело. — Ты меня, барон, не спрашивай, кто они были. Я сам на этом обжёгся: пошёл к слепому попу за книгой, думал имя себе выправить, а вышло, что до меня за той книгой приходил кто-то, от кого старик до сих пор из дома не вылезает.

Я некоторое время молча смотрел на Хвата сверху вниз.

— Хлеба тебе дадут сегодня, — сказал я. — Хорошей комнаты не жди, но подвал сменим на верхнюю кладовую, когда я вернусь.

— Далеко собрался, барон? — скорее инстинктивно спросил Хват, и только потом прикусил язык.

— Это не твоё дело.

— Оно и верно, — согласился Хват и снова привалился к стене.

Наверху я застал Хлопова над книгами. Он выслушал имя и наморщил лоб.

— Гужев, — повторил он, листая страницы назад. — Ваше благородие, имя мне знакомо, только не по нашим книгам. Мытная будка при броде вела свои списки, я их в прошлом году перебирал, когда искал старые уложения. Там эта фамилия точно обозначалась, и не один раз.

— Найди мне всё, что сможешь, — приказал я. — К моему возвращению.

— Постараюсь, — пообещал Хлопов.

Агата не отставала и разбирала трофеи в избе, отведённой под лабораторию, и к вечеру третьего дня всё, что мы привезли из Пястова, лежало у неё на столе ровными рядами. Когда я вошёл, она как раз держала подвеску на вытянутой руке и вела её над столом от края к краю.

— Смотри, — сказала она, не отвлекаясь. — Вот бумага. Над ней подвеска холодная. Вот котелок из их лагеря, тоже холодная. Вот кусок верёвки от загона, и снова ничего.

Она сдвинула ладонь вправо, к колышкам, разложенным в ряд по длине. Подвеска потяжелела на цепочке и пошла вниз, а потом медленно повернулась плоскостью к металлу.