Книга Чёрный ратник 7, страница 72 – Макс Гато

Гонцы ушли с рассветом. Один на юг, один к перевалу, один на север, с орденским обозом до Белоярска, откуда письмо уйдёт дальше чужими дорогами.

Больше союзников у меня в этих краях не было.

Оставалось ждать.

Город в это время жил обычной жизнью.

Иван с Климом гоняли строй на выгоне с утра до полудня, и к новичкам из последнего набора Иван относился с таким вниманием, что двое уже просились обратно в Храбровку. Гнус съездил в Серебово и вернулся довольный: контур держит, вторая варка вышла не хуже первой.

Мирон поил орденских с заставы, которые приезжали к нему по очереди, по двое, и возвращались назад к ночи.

Луна с Хлоповым продолжали работать над бумагами и хозяйством Озёрполя.

Ответов не приходило.

На пятый день я съездил в Храбровку. Богдан поставил второй помост, как хотел Олаф, и держал на восточной опушке двоих дежурных круглые сутки. Красноватое свечение за грядой было с заставы видно каждую ночь, и Богдан отмечал угольными чёрточками на стене избы, в какие дни оно держалось дольше. И чёрточек становилось только больше.

— Они торопятся, господин барон, — сказал он, и это было первое, что он сказал мне за всю службу не по делу.

Я простоял на помосте до темноты и посмотрел сам. Свечение поднималось над грядой узкой полосой, держалось около часа и гасло неровно, толчками, и каждый толчок был слабее предыдущего.

На седьмой день Агата с Зарецким принесли мне свой список для продолжения исследования. В него входили аурит высшего сорта, два фунта серебра в слитках, медь и имя каменотёса из Кузовки, которого Зарецкий знал по старым временам. Список я отдал Луне.

— Всё раздобудем позже, — пообещал я, — когда продадим следующую партию соли.

На восьмой день выдалось тепло, последнее перед осенними дождями, и мы с Ярославой ушли к озеру, на склон за садом, где трава стояла по колено и где нас не видели со двора.

Ярослава стянула сапоги и вытянула босые ноги в траву. Рубаху она расстегнула до середины и подняла волосы выше, подставляя солнцу шею, на ключице у неё остался светлый косой след от летнего ремня. Кожа на горле и ниже была белее, чем на лице и на руках, а на плече лежал тонкий старый шрам, который я знал на ощупь лучше, чем на вид. Она откинулась на локти, повела плечами и так и осталась лежать, щурясь на свет.

Я лёг рядом, и мне впервые за эти дни никуда не хотелось идти.

— Тим, — проговорила она, не открывая глаз. — А если не ответит никто?

— Пойду сам, — отозвался я. — Как всегда.

Ярослава ничего на это не сказала. Она только повернула лицо к солнцу и зажмурилась довольно, и я понял, что такой ответ её устраивает больше любого другого.

На девятый день, ближе к полудню, меня нашёл Клим.

Он шёл через двор быстро, насколько позволяла нога, и на лице у него проступило волнение, которого я за ним до сих пор не замечал.

— Ваше благородие! — тут же выпалил он. — С перевала заявились гости, говорят, к вам.

— Кто? — спросил я.

Клим переступил с ноги на ногу и перехватил палку.

— Лучше бы вам, ваше благородие, увидеть самому.

У ворот стояло четырнадцать человек, и я узнал того, кто ехал впереди, раньше, чем разглядел лицо. Высокий, худой, в тёмном дорожном кафтане, с зализанными назад волосами и серебряной цепью, которую он, в отличие от Ярмута, на этот раз надел поверх одежды, чтобы все видели. Бледное угловатое лицо не изменилось за год, только морщины у рта стали глубже.