Книга Чёрный ратник 7, страница 69 – Макс Гато

Иван за моей спиной шагнул вперёд, и я поднял руку, не оборачиваясь.

— А Векшин как со всем этим связан? — я тряхнул холстиной у Ермила перед лицом, и свёрнутые листы стукнули друг о друга. — Его печать на пропуске. Девять телег, без досмотра, без пошлины.

— Барон Саровский получает серебро за то, что его заставы не заглядывают в телеги, — проговорил Ермил. — И считает, что мы возим на восток беглых и пушнину в обход имперской пошлины. Доля ему с этого идёт исправно, и спрашивать он ничего не станет, пока она идёт.

Значит, Саровск оказался воротами Ковена.

Мы подняли его и прошли ещё версту, прежде чем я заговорил снова.

— Теперь про переход. Вчера утром ты был в Саровске, к вечеру уже в Диких землях. Как это делается?

— За второй заставой на морозгородском тракте, в лесу, в стороне от дороги, — Ермил закашлялся и сплюнул себе под ноги, — там круг переноса и несколько магов при нём. Открывают они его раз в несколько недель, когда Гужев приводит партию. Мы заходим в круг с людьми, а выходим здесь, у кольца, и тут людей уже разбирают.

Соловьёв остановился впереди и обернулся.

— А купец-то сам где? — спросил он.

— Гужев в Долгороде, — ответил Ермил, не дожидаясь, пока я переспрошу. — На эту сторону он не ходит, сидит у себя и собирает людей. По ярмаркам, по сожжённым деревням, по дорогам, где после войны бродят те, кого никто не ищет. Платят ему за это хорошо.

— Кто платит? — спросил я.

— Люди в робах, — коротко отозвался Ермил. — Я видел двоих, с которыми он говорил, и оба были из тех, кого ты вчера положил у костра. Больше не знаю, барон. Я десятник, не советник.

Я выпрямился.

— Ты сказал всё?

— Всё, что знаю, — он прислонился затылком к стволу, — ничего больше я летом не докладывал, если тебя это утешит.

— Это уже не важно, — отозвался я.

Ермил усмехнулся, и усмешка у него вышла почти настоящая.

— Ты летом правильно меня не взял, барон, — сказал он. — Я бы у тебя в дружине долго не прожил.

Из мёртвого леса мы вышли на следующий день утром. Вшестером, с Гнусом и без Ермила. В Озёрполь мы приехали на закате.

У ворот нас окликнул дозор — двое молодых, из последнего набора, и, пока они соображали, кого именно впускают, подошёл Клим и свёл их с дороги. На площади у Мирона горели все окна, из открытой двери тянуло варёной рыбой и луком, а сам Мирон вышел на крыльцо, оглядел нас и махнул девке, чтобы несла горячее на шестерых.

Рыбак Прошка волок через площадь сеть, увидел меня, уронил мокрый край в грязь и так и остался стоять. На пристани в темноте ещё стучали плотники. Хлопов платил им за сваи, и темнота им была не указ.

Гнус первым делом отвёл своего коня в конюшню и застрял там надолго.

Луна встретила меня в главном зале и удивилась.

— Вы рано, — проговорила она и отложила перо. — Живых не нашли?

— Нет, — покачал головой я. — Взяли гужевского десятника. Он остался в лесу.

Уточнять что-либо она не стала.

Я выложил на стол холстину и развязал её.

Пропускную грамоту Луна прочла молча, от первой строки до последней, потом свернула лист в трубку и придержала его пальцами, чтобы не раскрутился.

— Я подниму всё, что есть, — сказала она. — Мне понадобится три дня, и чтобы в них меня никто не трогал.

— Хорошо, — согласился я.

Олаф вернулся из Храбровки на следующее утро, оставив там Богдана с заставой.