Книга Чёрный ратник 7, страница 83 – Макс Гато

Он помолчал, и в этом молчании была привычка старого человека не говорить лишнего.

— Я был против этого похода в начале, — произнёс он. — Теперь за тобой пойдут шестьдесят бойцов, и спорить поздно. Если ты оступишься на глазах у Сомова, он уведёт своих домой. Если на глазах у Северской, об этом узнает княгиня. Оступаться тебе нельзя, Тим.

— Знаю, — спокойно произнёс я.

— Хорошо, — Олаф кивнул. А затем выпустил ауру и снял мой Полог. — Иди спать. У тебя девять дней, и ни один из них не будет лёгким.

Он оказался прав. Девять дней ушли на то, что обычно называют сборами, а на деле было мукой, овсом и людьми, которые притирались друг к другу.

Мирон поставил вторую печь на дворе за трактиром и жёг её с утра до ночи. Муку ему привозили из амбара мешками, две бабы с Серебово месили тесто по очереди, и к четвёртому дню весь двор пропах сухарями так, что орденские заходили к нему просто подышать. Луна постоянно контролировала расходы.

Кузнецовы ковали наконечники. Игнат взял заказ на шестьдесят, но сделал больше. Первуша отмечал прогресс на бересте, Демид молча носил железо, и из кузни не выходил никто из них с рассвета до темноты.

Хлопов написал расписку на корм для двадцати лошадей Сомова, принёс её в главный зал и положил перед бароном ровно посередине стола. Сомов прочитал, спросил, почему овёс считан по городской цене, а не по малоградской, получил в ответ, что в Озёрполе овса своего нет и он привозной, и подписал. Жеребцов, уезжая наутро, захватил с собой расписку и убрал в сумку. Больше он ничего не сказал.

На плацу было хуже.

Северяне встали на восточный край, орденские — на западный, и между ними лежала полоса земли, по которой ходили только мои бойцы. Сомовские конные держались у коновязи и на плац не выходили вовсе, потому что их дело было в седле.

Я собрал всех на четвёртый день, не по отрядам, а в одну толпу, и сказал то, что надо было сказать один раз и при всех.

— Коней в мёртвом лесу не будет. Труха там по колено, под трухой корни, и конь сломает ногу на первой версте. Лошади останутся в Храбровке, и дальше каждый идёт на своих двоих. Мешки несут все. Дозор стоят все. Котёл у нас один. И дело одно.

Сомов стоял впереди своих и слушал с тем же лицом, с каким слушал меня летом за столом в Малограде.

— Мои люди конные, барон, — сказал он. — Пешими они стоят половину.

— Значит, половину я и возьму в расчёт, — отозвался я.

Он посмотрел на своих.

— Мешки берёт каждый, — произнёс он, повернувшись к двадцати. — Кто считает, что это не его дело, скажет мне сейчас, и поедет домой вслед за Боголюбом Саввичем.

Но никто возражать не стал.

Северская за всё это время не произнесла ни слова и только на обратном пути с плаца, проходя мимо, заметила, что её люди мешки носят с детства и спрашивать их об этом не надо. Антон шёл за ней и смотрел в затылок орденским, и будущих соседей по строю он в них не видел.

Орденские Лунёва пришли из Вельчи на шестой день, двое, и оба оказались из тех, кого я видел летом с Савелием. Молчаливые Вороны, при двух копьях каждый. Лунёв поставил их на плац к четверым ратникам, и на этом у него сборы закончились.

А вот у Зарецкого они только начались.

Он забрал десятерых Клима на два дня и вывел их на выгон за конюшнями, подальше от плаца, и там поставил кругом, спиной к себе, щитами наружу. Я пришёл посмотреть к концу первого дня и застал его стоящим в середине круга с закрытыми глазами, а десять щитов вокруг стояли так плотно, что между ними не прошла бы и ладонь.