Книга Чёрный ратник 7, страница 85 – Макс Гато

Мы посидели немного под светом лампы. Ярослава закончила, отложила клинок и вытерла руки о тряпку.

— Ложись, — произнёс я. — Нам до Храбровки день, и я не хочу, чтобы ты уснула в седле.

— Кто бы говорил, — улыбнулась Ярослава.

Из Озёрполя мы вышли на десятый день, на рассвете, и у ворот стояли те, кто оставался.

Олаф стоял у левого столба, Клим у правого, и между ними — десять оставшихся клинков и новички, которых Клим вывел специально, чтобы они посмотрели, как уходят те, кем им предстоит стать. Луна стояла на крыльце большого дома, в стороне, и не спускалась. Агата из сруба не вышла, продолжая исследования.

Колонна прошла через ворота за четверть часа. Первыми Сомов со своими, в седле, потому что до Храбровки ещё можно было ехать. За ними северяне, потом орденские, мои десять, обоз с припасами, Афоня и маги. Мы с ближниками шли последними, и когда я оглянулся с дороги, Олаф всё ещё стоял у столба и не ушёл, пока хвост колонны не скрылся за поворотом.

До Храбровки шли день.

Прохор встретил нас у изгороди, и застава за месяц стала укреплённее: четыре двора, второй помост, рогатины на дороге и колья, вбитые наискось вдоль опушки. Богдан вышел из крайней избы, посмотрел на колонну и ничего не сказал, потому что всё, что он думал, он уже сказал мне в главном зале.

Я поднялся на помост с ним вдвоём.

На стене избы под помостом по-прежнему стояли угольные чёрточки, и теперь их было столько, что они шли в два ряда. Богдан провёл по последним пальцем.

— Третью ночь подряд над Пястовом свет, господин барон, — сказал он. — Раньше гас к полуночи, потом к третьему часу. Теперь не гаснет вовсе, только бледнеет под утро.

— А днём?

— Днём не видно. Но Прохор говорит, что лес стал тише. Птицы с опушки ушли ещё летом, а сейчас пропали и зайцы.

Я смотрел на восток. Зарево поднималось над грядой, пока ещё дневное, бледное, и держалось без толчков. Летом оно гасло толчками, и каждый толчок был слабее предыдущего.

— Кони остаются у тебя, — сказал я. — Все, кроме тех, которых я возьму для раненых. Если зарево изменится, отправляй гонца к Олафу. Если изменится сильно — второго.

— Сделаю, господин барон.

Лошадей сдавали два часа. Сомовские отдавали своих по одному, и каждый проверял, правильно ли заставский мужик берёт повод. Северяне привязали своих сами, не доверив никому. Северская последней подвела свою лошадь, белую, под стать плащу, передала Прохору, и Прохор взял повод так осторожно, что она усмехнулась.

— Она не кусается, — сказала она. — В отличие от меня.

Ночевали мы в Храбровке, и это была последняя ночь под крышей. В лес вошли на следующий день, когда солнце поднялось над грядой.

Опушка была такой же, какой я помнил её с лета, только серее: ельник стоял без иглы, стволы без коры, и труха под ногами проваливалась на полступни. За первые полверсты колонна растянулась вдвое, потому что те, кто не ходил здесь, не знали, куда ставить ногу, а те, кто ходил, не могли идти медленнее своего шага.

Я остановил всех на первой же плешине.

— Идём парами. Впереди тот, кто ходил, за ним тот, кто не ходил, и второй ставит ногу туда же, куда первый. Кто провалится — не кричит, его вытаскивает сосед. Кто отстанет на двадцать шагов — догоняет бегом.

Соловьёв ушёл вперёд с двумя северянами, которых дала Северская. Он выбрал их сам, посмотрев, как они ходят по тропе.