Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 29 – Жорж Дюби

В конечном счете все указывает на то, что главы могущественных семейств соглашались с концепцией брака, излагаемой главами каролингской Церкви, но лишь до тех пор, пока последние не принимались осуждать то, что они называли мужской неверностью, то есть развод, и то, что они называли инцестом. В отношении этих двух вещей точек соприкосновения между моралью одних и моралью других не находилось. Главная забота аристократии – передача от мужчины к мужчине наследия предков – вынуждала их отказываться от женщин, которые не могли принести им детей мужского пола. В некоторых случаях она вынуждала их отказываться от жены в пользу более почетной партии, если такая возможность представлялась. В силу тех же причин они были склонны, подыскивая носителей достойной крови, брать женщин из той же линии рода, что и они сами, и начинать поиски, едва переступив третью степень родства.

Как представляется, матримониальные практики легче подвергались христианизации в низших слоях общества, среди тех, у кого имущества было мало, и тех, у кого его не было вовсе, среди несвободных, не имеющих права распоряжаться даже собственным телом. В народе, о котором мы знаем очень мало, церковный брак без проблем заменил мирские формы союзов, заменил сожительство. Судя по документальным свидетельствам IX в., крестьяне в крупных доменах образовывали вполне устойчивые супружеские пары. Усиление брачных связей играло на руку сеньорам: оно помогало закрепить крестьян на месте и привязать их к держанию, оно увеличивало рождаемость, а значит, способствовало росту домениального хозяйства. На этом уровне христианизация брака укрепляла производственные отношения. И напротив, препятствуя планам знатных семейств, ослабляя их, христианизация брака производственные отношения нарушала. Именно поэтому конфликт между двумя моральными системами, начавшийся в IX в., разворачивался на самой вершине социальной пирамиды, сталкивая между собой прелатов и королей либо наиболее влиятельных сеньоров.

В правление Людовика Благочестивого – имя говорящее, – в то время, когда оформились и понятие империи, и четкие обязанности сакрального короля, каролингский пфальц распахнул свои двери епископам и их увещеваниям. Император очистил его, изгнав спутниц отца и заключив в монастыри своих сестер, поведение которых счел непристойным. В своем жизнеописании Карла Великого Эйнхард искусно переплетает похвалу с неодобрением – которое теперь проявить было уместно – сексуальных привычек героя его повествования. В «Видениях Веттина» (Visio Wettini) утверждается, что великий император согрешил и в настоящий момент находится в чистилище: вход в рай ему запрещен до тех пор, пока он не искупит свою вину – неназванную, но, без всяческих сомнений, связанную с его сексуальным поведением. Известно, что эти подозрения дали начало долгоживущей легенде: Карл Великий якобы вступил в связь с собственной сестрой, и плодом этого кровосмесительного союза стал Роланд – одновременно сын и племянник императора.

Однако на смену спокойствию вскоре пришла непокорность: заметно, что уже во времена Карла Лысого атмосфера стала накаляться. Свой трактат «О разводе» Гинкмар адресовал наиболее влиятельным князьям, не слишком «благочестивым» и не желавшим отказываться от разводов. Он пишет: «Узы брака, наложенные законным образом, не могут быть развязаны ни по какой причине – если только супруги не примут совместное решение разделиться духовно [то есть оба не примут духовный сан] или не будет совершен телесный блуд, засвидетельствованный открытым признанием либо явными доказательствами… Во всех остальных случаях необходимо, чтобы муж оставался со своей женой». Оставался, хочет он того или нет, даже если она iracunda (невыносимая мегера), malis moribus (дурного нрава), luxuriosa и gulosa (обжора, любительница роскоши и других удовольствий этого мира). Кроме того, «если муж разводится с распутной женой, другой жены он брать не должен». По этой причине королю Лотарингии не было позволено развестись с законной женой и жениться на сожительнице, от которой он уже имел детей. По распоряжению папы Иоанна VIII Церковь с этого момента начала уравнивать детей, рожденных от сожительниц, с бастардами – плодами мимолетных связей^[47]. Подобные строгости были в новинку. Они вводились на фоне нового подъема аскетического течения. Подходила к концу золотая эпоха, когда реализм крупных прелатов и их благоразумие позволяли находить компромиссы между церковной доктриной и практиками знати.