Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 27 – Жорж Дюби

Союзы с сожительницами пользовались такой популярностью, поскольку соответствовали семейным интересам: они гарантировали сохранность наследства, но не слишком стесняли при этом молодых людей и не заставляли отходить от привычной мирской системы ценностей. Почетное место в этой системе занимала мужеская доблесть; эта система взращивала среди воинов, охотников, мечты о подвигах, побуждала их отправляться навстречу неизвестности – из которой они возвращались со спутницами. Некоторые из таких случайных союзов могли приобретать легитимный характер, если родители или дядья молодого человека договаривались с родителями девушки, примирялись с ними и выплачивали Morgengabe. Договор снимал напряженность. Главы семейства, однако, оставляли за собой право его разорвать, чтобы заменить его договором более высокого порядка. Они пристально следили за тем, чтобы на ложах их сыновей на постоянной основе могли обосноваться только те женщины, которых они сочтут достойными – другим на статус супруги рассчитывать не приходилось. Освобождая место для них, сожительницам в конце концов приходилось уходить.

Начало сожительства тоже сопровождалось обрядами – но они отличались от тех, что знаменовали заключение законного брака. Последние естественным образом начинались заранее, были более зримыми и масштабными. Будущую супругу сначала торжественно уступали мужу (этому служило обручение), а затем торжественно подводили к супружескому ложу (это происходило уже на свадьбе). Вокруг ложа и разворачивался шумный и многолюдный праздник; его функцией было утвердить союз двух тел, возрадоваться ему и получить удовольствие, благодаря чему пара могла бы получить мистический дар плодородия. Плоть и кровь – все вращалось вокруг них. Что воины, что священники видели основную цель брака в продолжении рода. Праздничное шествие вело женщину в новый дом, чтобы она родила в нем хороших наследников – для этого ее брали в жены. После этого ожидаемое от нее потомство полностью заслоняло ее саму. Следующая цитата взята из «Наставительной книги» Дуоды; в VIII книге эта выдающаяся дама, современница Карла Лысого, учит своего сына, за кого он должен возносить молитвы и петь псалмы: «Молись за родителей твоего отца, от которых он законно унаследовал их добро». Память о предках здесь явно связана с передачей наследственного имущества: молись за родителей твоего отца, потому что от них твой отец получил все то, что и тебя сделает богатым и влиятельным. Дуода пишет также: «Кем они были, каковы были их имена – это записано в конце этой книжицы». Имена покойных родственников, приведенные в конце книги X ее сочинения, принадлежат деду, бабке, дядьям и теткам ее сына по отцовской линии. Материнская линия – в том числе и самой Дуоды – в списке не представлена: собственному сыну она не сообщает о его же предках.

Переход женщины в семью мужа, обладавшего исключительным правом на произведение с ней потомства, в некоторых случаях сопровождался сменой личного имени (фамилий как таковых, передаваемых из поколения в поколения, тогда не существовало): Матильда могла стать Бланкой или Розой. Неволя, разрыв с прошлым. Впрочем, для того чтобы женщина выполняла свою роль в новом доме – приносила в него законорожденных детей, – ей хватало ее чрева, ее крови, которая, смешиваясь с кровью мужа, передавала их детям наследство предков. Об этом явно свидетельствует процесс выбора имени для родившихся мальчиков и девочек. Имена могли даваться по обеим линиям родства. Давая жене другое имя, новая семья как бы присваивала ее, включала ее в свой состав; жена же видела в тех, кого вынашивала в своем чреве, кто обретал посредством нее новое существование и имел с ней одинаковые имена, чужаков. Эти неизбежные сложности требовали предусмотрительно подходить к поиску жены и долгих переговоров – лишь затем брачная церемония «объединяла два пола» и смешивала кровь. Те, кто отвечал за честь семьи с обеих сторон, принимались за обсуждение. На условиях, которые они определяли, проходила другая церемония: не та, время которой придет позже – шумная и радостная свадьба, – а другая, чрезвычайно серьезная. Ее участники демонстрировали мирные намерения, мудрость, истинную веру, произносили длинные речи. Родители будущего мужа приходили в дом будущей жены. Начинался разговор, касавшийся мужчины и женщины, которых было решено обручить, но в первую очередь мужчин, сохранявших над ними власть, – Munt, как говорили тогда германцы. Хотя при этом разговоре присутствовало и меньше людей, чем на свадьбе, слышали его не все. Всем тем не менее были видны жесты участников, свидетельствующие о передаче имущества и отказе от него, видны были предметы, передача которых из рук в руки символизировала передачу полномочий. Эту церемонию от собственно заключения брака порой отделяло немалое время, что было чревато опасностями: мог появиться предприимчивый молодой человек и овладеть девушкой, уже считавшейся desponsata. Трудно подобрать перевод на современный язык: «невеста», «нареченная»? Эти слова в наши дни утратили былую силу. Посредством desponsatio между двумя людьми и их родами возникала крепкая связь; женщина уже считалась переданной конкретному мужчине.