Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 46 – Жорж Дюби

И в самом деле: те, кто хотели расстроить этот брак, ссылались не на то, что супруги предаются блуду, а на существующие между ними родственные связи. Это обстоятельство высвечивает характерную особенность церковной морали того времени: пристальное внимание к кровосмесительным союзам, их отделение (как мы видели в «Декрете» Бурхарда) от всех остальных проблем, возникающих при применении евангельского требования о неразрушимости брака. В связи с этим собор 997 г. обязал короля Франции и «епископов, благословивших этот кровосмесительный брак» его аннулировать именно «за женитьбу на родственнице вопреки апостольскому запрету»^[79]. Год спустя в Риме другой собор, возглавляемый императором Оттоном III, постановил, что Роберт должен развестись со своей родственницей Бертой, «на которой он женился в нарушение законов», а также назначил им обоим семь лет покаяния и предупредил об отлучении в случае, если король будет упорствовать в грехе. Кроме того, замешанные в этом деле прелаты были отстранены от служения до тех пор, пока не исправятся. Не следует, однако, заблуждаться: это было политическое решение. Папская курия хотела, чтобы король Франции пошел на уступки по двум вопросам: во-первых, вернул на реймсский архиепископский престол каролинского бастарда Арнульфа, недавно смещенного за измену; а во-вторых, прекратил поддержку орлеанских епископов в их противостоянии с монахами Сен-Бенуа-сюр-Луар, требовавших вывести их из-под епископского контроля. За кулисами также действовал граф Анжу, которого брак короля ставил в весьма невыгодное положение: он очень своевременно решил отправиться в паломничество к гробнице апостола Петра. Роберта это растрогало, и по обоим вопросам – Реймса и монахов – он уступил. Папский легат пообещал ему «утвердить его новый брак». Желая показать, что он главенствует над епископами Северной Франции, папа поддержал приговор собора, но продолжалось это недолго и без особой охоты. Берта осталась с королем, архиепископство Турское – у Аршамбо. Огромной патетичной картине Жана-Поля Лоранса^[80] верить нельзя: она вдохновлена устойчивой легендой. На самом деле короля Роберта не отлучали от Церкви. С Бертой он действительно развелся, но как минимум через два года, а вероятнее всего, через четыре-пять лет после собора в Риме – и следовал он при этом другим мотивам. Возможно, прав Эльгальд, говоря, что король начал жить по-монашески, заботиться в первую очередь о душе и осознавать свои ошибки – но это вновь нечто ускользающее от взгляда историка, соглашаться с этим или это отрицать мы не имеем права. Так или иначе, для того чтобы оправдать очередной развод, был избран хороший предлог: родство супругов. Одоранн ясно говорит: король оставил Берту «по причине кровного родства». Раз брак был аннулирован по этой причине, каждый из супругов имел полное право вступить в новый, что святейший король Роберт и сделал. Однако, когда в 1008 г. в Риме он попытался аннулировать и свой третий брак, восстановив второй, он быстро понял, что такое решение, способное шокировать даже самых терпеливых кардиналов, курия ни за что не примет.

Если верить Эльгальду, в 30-х годах XI в. лишь немногочисленные недоброжелатели осмеливались сомневаться в святости Роберта. Они по-прежнему вполголоса обсуждали совершенный им двойной инцест, но о том, что он женился трижды, не говорили ничего. Если бы Рим настаивал на отлучении, разве дерзнули бы местные епископы поступить против священного закона? Более категоричный подход к этому вопросу мы увидим несколько позже, во второй половине столетия – в то время, когда на юге Франции начинает пускать ростки движение за церковную реформу, и в то же время, когда зарождается легенда о целомудрии императора Генриха II. Первыми недовольство проявили предшественники Иво Шартрского и папы Урбана II. Самый ранний известный нам пример – италийский аскет Петр Дамиани. В письме к аббату Монтекассино Дезидерию – то есть в 1060–1072 гг., – еще одному ригористу, Петр вспоминает, что Роберт, дед правившего тогда короля, понес кару за то, что женился на родственнице: сын, родившийся у него в этом недозволенном союзе, был «с головой и шеей гуся». Затем он описывает сцену, изображенную Жаном-Полем Лорансом: епископы отлучают супругов, добрый люд в ужасе, король брошен всеми, и лишь два прислужника отваживаются подносить ему еду, но затем бросают в огонь все, к чему прикоснулась его рука. Не выдержав мучений, пишет Дамиани, Роберт добился снятия проклятия, чтобы вступить в законный брак^[81]. Источника этой легенды мы не знаем; позже она появляется в сочинении, посвященном истории Франции, составленном определенно после 1110 г. в окружении Людовика VI. В истории эта легенда используется для того, чтобы оспорить наследство Бертрады де Монфор и принизить единокровных братьев Людовика. Людовик позволял свободно критиковать ошибки своего отца, Филиппа I, который как раз, без всяческих сомнений, был отлучен, причем именно за инцест; не возражал он и против того, чтобы критика распространялась на его прадеда. Кто бы ни стоял за появлением этой легенды, оформленной так, как если бы она была официальным документом, он был лучше информирован: он не только сообщает об инцесте, но и подтверждает слова Эльгальда, что Роберт был крестным сыновей Берты. Хоть и потрясенный отлучением, наложенным на него папой, король упорствовал в грехе: amor, это порочное плотское влечение, властвовало над ним. «После того как женщина произвела на свет чудовище, король пришел в ужас и был принужден с ней развестись. Благодаря этому прощение было даровано и ему самому, и его королевству»^[82]. Победа неба, победа Церкви. В эпоху, когда был записан этот текст, такая победа действительно была возможна: король Франции находился в абсолютном подчинении. В начале XII в. заставить мирян покорно исполнять повеления Всевышнего и прелатов все еще было непросто: необходимо было играть на страхе, прячущемся в глубинах сознания всякого человека, – страхе, что рожденные в кровосмесительных союзах дети будут обладать врожденными уродствами. Празднование этой победы, впрочем, было запоздалым, а сама победа – воображаемой: в действительности Роберт не проигрывал никаких битв.