Книга Рядом с солью, страница 80 – Кэтрин Ваз

Он был как дом для нее. Идти к нему – это как возвращаться домой.

Люди перемещались: он то появлялся, то исчезал. Затем снова появлялся. Он шел ровно, и она приближалась к нему. Покачивание парохода пело о волнистых мозаичных тротуарах их детства. Ученики что-то говорили ему знаками, и он им отвечал. Она угадала смысл жестов: прекрасный день. Его остановила инвалидная коляска. Еще один шаг. Слепой ребенок, которого вел дедушка, прошел перед Мэри. Растягивая ее танец-путь к Джону, эти незнакомцы были подарком.

Он снял легкое пальто, которое взял на реку этим вечером на пороге октября, и накинул на нее, потому что она дрожала. Тогда она поняла, что означает выражение «украденный час»: вырванный из обычной суеты в планах, всех ее планах – жизнь в этом новом мире так часто означала, что нужно мчаться к очередному успеху вместо того, чтобы замечать, как это чудесно, когда нет ни твердой опоры, ни земли. Палуба вибрировала от кружения инвалидных колясок. Он положил руку ей на затылок, ее пушистые волосы встали дыбом, и спросил:

— Могу ли я пригласить вас на этот танец, мисс Фрейташ?

— Можете, мистер Алвеш.

Зазвучала какая-то баллада. Его рука приклеилась к ее пояснице, пока они двигались сквозь множество инвалидных колясок. Она коснулась его рук: годы превратились в мышцы, которые он нарастил, делая множество разных вещей. Каждая часть тебя жива, каждая часть меня жива. Она чувствовала, что он чувствует, что она чувствует, и он тоже это чувствует – она знала, что он знает, что она знает.

Закат распластался по реке: красное небо на синей воде. Мелодии Баха и Моцарта лились из инструментов. Лица тех, кого катили на колясках, были подняты к партнерам, ведущим их, всем нравилось легонько закладывать виражи. Джон и Мэри шепотом играли в игру: «Ты бы любила меня, если бы я не мог ходить?» «Ты бы поцеловал меня, если бы у меня выпали волосы?» «Ты бы все еще хотела меня?» «Ты бы любил меня, если бы я перестала говорить?» «Если бы я забыл свое прошлое и всех, кто в нем? Тебе пришлось бы помнить за меня, что мы хотели умереть от счастья, пока кружились инвалидные коляски».

Это – желание. Это – любовь.

Река медленная, а лодка еще медленнее.

Вода алая: сердце разделено пополам.

Небо красное, а к утру станет синим.

Они остановились как вкопанные, и их лбы соприкоснулись кожа к коже, пароход покачивался, и ее жизнь перешла от того, чем она была в прошлом, к тому, чем она стала.

Тело посылает уставшую синюю кровь в сердце, где в отдельных камерах, скрытых, но неутомимых, работа продолжается, минута за минутой, снова очищая ее до красного цвета. Благословенно его постоянство: благословенна эта старая прачка, сердце.

* * *

Когда он рассказал матери о дочери Аугусту, та ответила: «Но ты не можешь на ней жениться».

Она упомянула Сурфину Диаш из их церкви, и Джон сказал: «Сурфина постоянно говорит ерунду, и мне хочется ударить себя по руке дверцей ящика, чтобы перенаправить в нее боль от ее болтовни». Его голова вот-вот взорвется. Он отложит знакомство Мэри с матерью: он понял, что будет приуменьшать правду, когда Мэри снова попросит о встрече с его семьей, как она сделала после поездки на речном пароходе, разрушив чары.

На ярмарке округа Сангамон Джон и Мэри прогуливались мимо людей на сценах, задрапированных флагами, размахивающих метлами и кричащих о том, что они должны вымести Вашингтон дочиста, в то время как другие обличители осуждали расширяющуюся пропасть между богатыми и бедными. Джон чувствовал себя так, словно он осторожно сопровождает ее через пространство бушующего мира. Запах сена поднимался от последних чудес сельскохозяйственной техники фирмы «Джон Дир», и возле них толпились посетители ярмарки. Все это, весь этот водоворот под открытым небом добавлялся к тому, что он мог дать ей бесплатно. Их обоих, особенно Мэри, учили предпочитать открытый воздух помещениям. Даже идеальная оранжерея – все равно загон.