Книга Его дочь, страница 88 – Кьяра Маркелли

Наливаю в кастрюлю воды, ставлю на плиту.

— Как вкусно пахнет!

— Это моя мама готовила.

— Она очень милая.

— Я ей передам.

— Ты ей обо мне рассказывала?

Я достаю лапшу из холодильника:

— Конечно. Все эти годы.

— А она?

— Она – что?

— Что она говорит?

— Она тебя не знает.

— Что она говорит о том, что ты ей рассказываешь?

Я помешиваю соус. Томатный соус, потому что Эмма – была? – вегетарианка.

«Она тебе еще покажет! Ты для нее – соперница».

— Ничего особенного. Что жизнь – трудная штука.

Бросаю лапшу в кипящую воду:

— Пять минут, и будем ужинать.

Я сливаю воду, а Эмма подходит к окну, смотрит на улицу.

— Никого…

Ставлю на стол макароны с соусом. Бутылка уже наполовину пуста.

— Здесь всегда было мало жителей, а сейчас и того меньше.

— Ты жила здесь в детстве?

— Нет. Здесь родился мой отец.

Эмма наливает еще вина, затем, согнувшись над тарелкой и уставив локти на стол, начинает есть. На поминках она ни к чему не притронулась, а сейчас быстро опустошила свою тарелку. Я хочу переложить ей макароны из своей тарелки, она не возражает, доедает все.

— А ты проголодалась!

— Очень вкусно. Передай маме.

— Передам. Десерта нет.

Эмма вытирает рот, идет вниз. Я не могу понять, она в туалет или уже спать? Вскоре она возвращается и кладет на стол несколько батончиков «Сникерс». Как давно я их не ела!

— У тебя есть еще вино?

Я в нерешительности: Эмма много пьет, и я тоже. Нужно ответить ей «нет», доесть свой батончик и пойти спать. Завтра утром проснуться рано, купить в пекарне круассаны, а после завтрака отвезти Эмму в аэропорт. Но я открываю еще одну бутылку.

— Твое здоровье!

— Твое здоровье! – передразнивает меня Эмма. – Тебе всегда было плевать на мое здоровье.

Столкнувшись с моим взглядом, она отводит глаза.

— Тебе повезло, что я не оказалась под той машиной.

— Опять ты про это… – осторожно начинаю я. – Это был несчастный случай, Эмма.

— Ага, несчастный случай! – Она хохочет, кажется от души.

— Смешно! – Я тоже смеюсь, но как‑то натянуто, чтобы показать всю нелепость ситуации. Эмма не ведется на это: она уже не ребенок. Прошло то время, когда она плакала в объятиях Арно, а я без всякого сочувствия улыбалась ей в лицо.

— Вот именно, смешно! Но теперь мне все равно. Нам не обязательно нравиться друг другу, верно? Я никогда не понимала папу, но если он был счастлив…

«Спокойно», – говорю я себе. Ей всего двадцать лет, и у нее только что умер отец.

— Не могла бы ты… – начинаю я, кивая на ее ноги. Она убирает ноги со стула, наливает мне вина, потом себе, до краев. С первым глотком проливает все на стол.

— О боже, беги за тряпкой!

Она встает, берет в раковине губку, бросает ее на мрамор и энергично оттирает пятно.

— Забудем об этом.

— О чем? – недоумеваю я.

— Как он мог быть счастлив.

Эмма откидывается на спинку стула, поднимает руки, потягиваясь. Толстовку она сняла и осталась в одной майке: волосатые подмышки, потемневшие от вина зубы, раскрасневшееся лицо.

— Все знали, в каком он состоянии. – Эмма смотрит на меня: «Ну же, реагируй». – Я видела фотографию, – вдруг говорит она.

— Какую фотографию?

— Ту, что на полке у меня в комнате. Вряд ли это ты ее туда поставила.

Фотография. Единственная, на которой мы втроем – Арно, маленькая Эмма и я. Мы на детской площадке, Эмма только что перестала плакать и прижимает к себе куклу.