Книга Рождественские желания и ирландские поцелуи, страница 21 – Дебби Джонсон

— Папа наверху? – спрашиваю я, сделав глоток. – А то я думаю: может, он уже вернулся к работе. Хотя не стоило бы.

— Честно говоря, не знаю – я вышел на смену час назад. Насчет работы – да, пока лучше воздержаться, но попробуй ему это скажи. Мы теперь для обычных гостей открываемся позже, Элли. Мистер Оуэн – постоялец, это другое дело. А твой отец после выписки каждый вечер трудится в баре. Он, можно сказать, из больницы сразу сюда и пришел. Сказал, что раз уж он дома, то грех не взяться за дело, а иначе какой от него толк. Вернее, так: «Если я в собственном баре работать не могу, это ж форменное уродство!», – а потом глянул на себя в зеркало и добавил: «Хотя сам я вроде не урод – очень даже ничего для своих лет». «Не урод, – говорю, – но с головой у вас точно непорядок!» – и все как-то быстро вернулось на круги своя…

— Узнаю́ папу, – говорю я невесело.

Шутки, напускное самодовольство, всё это – ширма, которая скрывает истинные чувства. Инсульт не вызвал тяжелых последствий, но все равно был серьезным происшествием. Напоминанием о собственной смертности.

Папе нужно отдыхать. Но он не будет – уж я-то знаю. Слова о «форменном уродстве» – тревожный сигнал. Они пропитаны меланхолией, а папа к ней склонен. По крайней мере, он всегда называл это именно так – ему казалось, что это звучит романтичнее, чем фраза «я на грани депрессии», хотя она точнее всего отражала бы суть. Я знаю, что после моего отъезда вокруг него всегда были люди. Работа у него такая, что в одиночестве особо не посидишь. Но это не значит, что ему не было одиноко. О новых отношениях речи никогда не заходило. Помню, в те редкие моменты, когда мы разговаривали, в папином голосе всегда слышалась нотка сожаления. Тихая, но отчетливая.

Меня вдруг накрывает волна вины – такая мощная, что того и гляди собьет с ног. Когда я уезжала, я злилась на папу. Мне было шестнадцать, и я сходила с ума от боли. За годы злость улеглась – но, кажется, не до конца. Мне стоило вернуться раньше. Быть инициативнее. Когда я повзрослела и смогла перемещаться без сопровождения, мы виделись с ним в Лондоне – но в деревню я не приезжала ни разу. Он, правда, и не звал да и сам не прилетал в Штаты – но это не важно. Можно было не ждать приглашения. Можно было перечеркнуть давние обиды и приехать.

Папа – человек непростой. И общаться с ним порой трудно. Он обаятельный, харизматичный, умеет говорить убедительно. Я всегда знала, что он меня любит, – но он ни разу не намекнул, что хотел бы видеться чаще. Мне даже казалось, что ему проще, когда я далеко. Но, может, это была просто маска? Может, он стеснялся просить о таком? Не хотел чувствовать себя обузой? Надо было прикладывать больше усилий. Он уже далеко не юноша. Я даже рада, что все-таки узнала правду: если бы мама не навела справки втихаря, мы, наверное, так бы и оставались в неведении.

Говорю себе: самое главное, что я приехала. Прошлого не изменить. Отношения – штука сложная, а с таким человеком, как мой отец, – особенно. Он кажется таким открытым, таким жизнерадостным – но на самом деле очень замкнутый. Даже с собственной семьей. Мама никогда не говорила о нем плохо, но однажды заметила, что папина общительность и оптимизм – это его броня. Он прячет за ней свои истинные переживания. Звучит правдоподобно. Папа из тех, кто может балагурить в компании, а потом вдруг сбежать ото всех, чтобы долго-долго смотреть в окно и думать о чем-то. Иногда я задаюсь вопросом: а хорошо ли я знаю родного отца? Смог ли он хоть кому-нибудь показать себя настоящего?