Книга Рождественские желания и ирландские поцелуи, страница 23 – Дебби Джонсон

Хотя, может, всё куда проще: он отдыхает у себя в спальне или закрылся в кабинете на чердаке. На столешнице я замечаю полупустой стакан воды, а рядом ворох блистеров с таблетками и каких-то пакетиков. Беру в руки, читаю названия – ничего не понятно. И вообще – могу ли я их разглядывать? Имею ли право вот так вернуться и лезть в его жизнь?

Даже если нет, решаю погуглить лекарства. Моральные терзания подождут. Одни, как выясняется, от высокого давления, другие – от холестерина, и вдобавок антикоагулянт от тромбов. И всё выписали буквально на днях.

Аккуратно кладу таблетки на место и вытираю непрошеные слезы. Я помню папу другим. Я уезжала, когда он был в полном расцвете сил, а приехала к больному старику, который питается только супами из банки. Он, наверное, ненавидит себя таким. Я его знаю: уязвимость, слабость, потребность в помощи для него хуже любой болезни.

Выхожу в коридор и стараюсь не шуметь – вдруг он дремлет? Ему сейчас нужен отдых. На цыпочках иду к спальне: хочу тихонько заглянуть туда и проверить, там ли папа. Перед дверью останавливаюсь и делаю глубокий вдох. В глубине души я боюсь того, что будет дальше. Как мне выдержать встречу с этим новым человеком, с ослабевшей, немощной версией моего отца? Надо подготовиться. Не выдать испуга, не расстроить его еще больше. Я приехала помочь – и, судя по горе лекарств, как раз вовремя.

Ну всё, я готова. Осторожно поворачиваю ручку двери и собираюсь тихонько просунуть голову в щель. И тут слышу неожиданное: женский смех. Может, это телевизор? Папа прилег отдохнуть, но уснуть так и не смог, вот и включил его.

Дверь вдруг распахивается – так резко, что я теряю равновесие и влетаю прямо в хихикающую женщину. Живую. И пышнотелую – причем все ее прелести выставлены напоказ.

— Черт! – вскрикивает она, пытаясь прикрыть руками внушительную грудь, но тут до нее доходит, что снизу тоже всё на виду, и она пробует скрестить ноги, и… Теряет равновесие, хватается за мои плечи, и грудь снова вырывается на свободу. Я зажмуриваюсь и вскидываю руки – только бы к ней случайно не прикоснуться.

— Черт! – вторю я ей. Мы обе в глубоком шоке.

— Я не буду смотреть! – говорю я. – Оденьтесь, пожалуйста!

Слышу нервный шорох одежды и папин голос:

— Элли? Это ты? Как ты тут, черт возьми, оказалась?

— Можно уже открыть глаза? – спрашиваю я и рискую разок взглянуть на комнату сквозь пальцы.

Таинственная незнакомка уже успела накинуть халат и стоит в нерешительности у изножья кровати. Той самой кровати, на которой возлежит мой бедный больной отец – с видом человека, который только что неплохо так развлекся.

— Ну что ж, – произносит он, и в его низком, бархатном голосе слышатся насмешливые нотки, – отбросим неловкость! Элли, познакомься с Сандрой. Сандра, это Элли. – Он приглаживает свои густые волосы, теперь уже тронутые сединой, и улыбается мне.

— Очень приятно, Элли, – говорит Сандра и спешит к выходу. – Не буду вам мешать!

Я думала, что увижу отца больным и разбитым, и в других обстоятельствах подошла бы его поцеловать, но, честно говоря, сейчас как-то не тянет. Мы все, конечно, взрослые люди и понимаем, что наши родители занимаются сексом. Но одно дело понимать, и совсем другое – воочию увидеть, что это так. Я в ужасе. Мне страшно неловко. Я хочу промыть глаза с мылом и кипятком. Совсем не такую встречу я планировала.