Книга Рождественские желания и ирландские поцелуи, страница 29 – Дебби Джонсон

Улыбаюсь, возвращаю фотографии на пробковую доску и прислоняю ее к стене. Вспоминаю, как выглядела эта комната в более ранние годы, когда вкусы у меня были попроще. Особое место в моем сердце занимал тогда мультик «Мой маленький пони». Прохожусь вдоль книжной полки: «Гарри Поттер», «Эрагон», потрепанный экземпляр «Тайной истории» Донны Тартт. Я читала ее в пятнадцать и чувствовала себя ужасно взрослой и утонченной.

Ящики почти пустые, но в шкафу еще висит несколько старых вещей. Все остальное было тщательно упаковано и отправлено в Штаты вместе со мной и мамой. Как же я тогда злилась. Злилась на то, что меня отрывают от родных мест, рыдала над каждой вещью, которую клала в коробку. Папе тогда тоже, наверное, было несладко – чувствуется, что у него рука не поднималась хоть что-то изменить в этом доме. В итоге моя комната осталась почти такой же. Она пробуждает во мне столько эмоций, что непонятно даже, куда их девать. Кажется, снова нужна коробка, и повместительнее.

Я раздвигаю шторы – на улице уже темно, лунный свет серебрит воду в бухте. Из моей комнаты всегда открывался лучший вид, и я часами просиживала на подоконнике, удобно устроившись на мягких подушках и укутавшись в ту самую шаль, и смотрела, как сменяют друг друга времена года. Возникает соблазн повторить этот опыт, но режим сна у меня еще не наладился, и я понимаю, что лучше пока не засиживаться. По целому ряду причин.

Эта комната вызывает во мне очень противоречивые чувства. Есть среди них приятные, есть дурацкие, а есть и другие. В то лето, когда мир рухнул и родители объявили друг другу войну, я часто пряталась под одеяло, втыкала наушники и включала музыку – только бы не слышать их скандалов. Некоторые песни тех лет до сих пор словно бы затягивают меня в петлю времени – особенно альбом Coldplay «A Rush of Blood to the Head» и «Beautiful» Кристины Агилеры. Стоит им зазвучать – и я будто бы снова рыдаю под одеялом и чувствую, что мир разлетается на осколки. Что-то похожее я ощущаю и сейчас, и остается только надеяться, что моя «взрослая часть» выстоит под натиском подростковой.

Хотя дело, если честно, не только в моей комнате. Весь дом напоминает о том непростом времени. В гостиной родители ругались до хрипоты. На кухне мама швыряла тарелки. Внизу, в комнате, где подают завтрак, она впервые увидела Итана. Там же и я заметила, какой он обходительный и с каким интересом на нее смотрит. Как она улыбается в ответ. Папа так не умел – рядом с ним мама только плакала.

На том месте, где меня сегодня высадил таксист, я прощалась с папой перед отлетом в Штаты. До сих пор помню, какой он был тогда – высокий, красивый, обаятельный, но уже надломленный. Помню, как он обнял меня у машины, которая должна была отвезти нас в аэропорт. Как прижимал к себе – крепко-крепко. И я тоже льнула к нему. Он прощался так, будто мы расстаемся навсегда. Отчетливо помню запах его одежды и сигар, его большие руки. Он долго не хотел меня отпускать. Это было тяжело. Невыносимо. Даже мама это понимала – когда она разорвала наши объятия, чтобы посадить меня в машину, у нее в глазах блестели слезы.

Штаты я со временем полюбила. Я поражалась их размаху и разнообразию, тому, что в одной стране помещается столько климатических зон и часовых поясов. Я до сих пор люблю Америку. Но не уверена, что полностью восстановилась после травматичного отъезда из Англии. Мне было шестнадцать. В этом возрасте всё и так из рук валится – а тут еще новый ритм жизни, чужая культура и прощание со всем, что ты знала. В общем, было нелегко. Маму я долго не могла простить за то, что она меня увезла. А папу – за то, что позволил ей это сделать.