Книга Рождественские желания и ирландские поцелуи, страница 33 – Дебби Джонсон

Щенок оказался девочкой. Ее звали Солнышко, и она стала моим спасением в первые годы жизни в Штатах. В новой школе друзей у меня так и не появилось – отчасти потому, что мне не особенно-то и нравилось туда ходить. Я была резкой, непохожей на остальных и отчаянно защищала свою самобытность. Привыкала долго. Какое-то время Солнышко была единственной радостью в моей жизни. До сих пор щемит в груди, когда я о ней думаю, – хотя она прожила долгую и счастливую жизнь.

Кладу последнее письмо в конверт, вытираю незаметно подступившие слезы, делаю глоток джина. Как там папа сказал? Бесценные артефакты? И вместе с тем – напоминания о том, что я успела забыть. Прошлое иногда от нас ускользает, но когда воспоминания возвращаются, в них порой чувствуется и сладость, и горечь. Думаю о доме. О Лиаме. О себе прежней. И куда только подевался весь этот бунтарский задор? Где огонь, что раньше горел внутри меня?

Убираю письма и звоню маме. Она во Флориде, и разница во времени у нас целых пять часов. Делаю торопливый глоток джина – как раз в тот момент, когда она берет трубку. От неожиданности я закашливаюсь.

— Элли? Это ты? Ты там не подавилась?

— Нет! Прости, мам! Ты так быстро ответила…

— Ну да, у меня как раз намечалась девяностая партия в бочче^[7] за эту неделю, и я отчаянно искала повод сбежать. Как ты, дорогая? Как папа?

— Всё хорошо, и он, кажется, в порядке, – говорю я, решив пока не упоминать про Сандру. – Я хотела сказать, что люблю тебя. И спасибо, что всегда покупала Лиаму рождественские подарки, когда мы были маленькими.

Она тихонько смеется.

— Всегда пожалуйста. Семья у Лиама была замечательная, но мне всегда хотелось подарить ему что-нибудь личное, понимаешь? Чтобы ему не надо было ни с кем делиться. Но с чего вообще ты про это вспомнила? Ты что, пьешь? Добралась до папиного виски?

Вот черт. Как они это делают?

— Нет! Пока только до джина. Папа нашел все мои рождественские письма. Они все очень милые, совсем как ты. Прости, что была такой дурой в шестнадцать. Последнее письмо ты вытащила из мусорки, да?

Пауза. На фоне слышно, как мама что-то наливает.

— Ты, если память мне не изменяет, запустила этим письмом мне в голову, когда я спросила, сделать ли тебе тост… Да, с тобой было несладко, что уж говорить, – отвечает она. – Но я всё понимала, честное слово. В таком возрасте это сложно представить, но я сама когда-то была девочкой-подростком, правда, еще в каменном веке. Я помнила, каково это – когда твоя жизнь тебе не принадлежит. И как моя собственная мать меня не понимала. Признаться, я и сама была не подарок, хотя причин на это у меня было гораздо меньше, чем у тебя. Твоя жизнь перевернулась с ног на голову, а всё из-за взрослых и их взрослой херни.

Мама почти никогда не ругается – она дама воспитанная. Мои брови сами собой лезут на лоб.

— Мама! Вот это да… Но ты права. Наверное, так и есть. Я ничего тогда не понимала, всё думала, что вообще происходит? И почему?

Бросаю ей эту наживку и жду, клюнет или нет. Она никогда не говорила со мной о том времени. О том, почему ушла от папы. Он тоже молчал – хотя ему было куда проще: он жил на другом конце света. Я умоляла маму оставить меня с ним, и когда она отказала, возненавидела ее. И даже не попыталась это скрыть. От этой мысли меня слегка передергивает. Теперь я понимаю, что она тоже переживала кризис. Но большинство детей, а уж подростки тем более, эгоистичны – и мне тогда было совершенно не до нее.