Книга Рождественские желания и ирландские поцелуи, страница 46 – Дебби Джонсон

Снова устраиваюсь на своей маленькой односпальной кровати и решаю расслабиться. За годы нестабильной бессонницы я усвоила главное: когда всеми силами пытаешься уснуть, становится только хуже. Лучше просто принять новость о том, что завтрашний день будет ужасным, и успокоиться. Даю мыслям полную свободу, и они начинают носиться по черепу как машинки по автодрому, то и дело врезаясь друг в друга.

Как давно папа встречается с Сандрой? А вдруг они поженятся – и можно будет уже не беспокоиться за него так уж сильно? Почему у него больше нет уборщицы и помощников за стойкой? Мэгги еще печет фруктовые сконы? Может, начать самой печь хлеб к завтракам – ведь нет аромата вкуснее? Что сейчас делает Тайлер? Сколько я здесь пробуду? И что делать с Лиамом?

Последняя мысль заставляет все остальные померкнуть. Лиам. Вот кто на самом деле не дает мне покоя. Надо хотя бы перед собой быть честной. Смотрю на лунный свет, просачивающийся сквозь занавески, и прислушиваюсь к сове, которая живет в соседних деревьях. Тишина. Даже сова от меня спряталась.

Сажусь, делаю глоток воды, тру усталые глаза. Все эти годы я так старалась не думать о Лиаме. Слишком это больно, слишком грустно, слишком стыдно. Вычеркнула его из жизни, выбросила из головы. Превратила в какое-то мифическое чудовище. И вот сегодня я встретилась с этим монстром лицом к лицу – и выяснилось, что никакой он не монстр. Справедливо. Лиам никогда им и не был – просто так вышло, что именно он стал символом того страшного периода моей жизни.

Сегодня он был не символом. А… собой. Каким бы красивым Лиам ни стал, как бы ни изменился внешне, за всеми этими переменами скрывался все тот же нелепый мальчишка, которого я когда-то считала родственной душой. Мы почти не говорили ни о прошлом, ни о настоящем – просто дурачились. Пели, плясали, шутили про пердеж. Как дети малые, хотя обоим уже под сорок.

Последний раз я разговаривала с Лиамом в это же время года. Точнее – в Рождество, когда мне было шестнадцать. Нехороший был период. Пожалуй, самый хаотичный в моей жизни. Подростковый период вообще полон хаоса: тело меняется, разум тоже, и мир начинает смотреть на тебя иначе. А ты сама на себя – и подавно.

Этот неприятный коктейль из гормонов и естественного подросткового бунтарства усугубляла еще и обстановка дома. Родители стали чужими друг другу – и, оглядываясь назад, я понимаю, что это ранило меня куда глубже, чем мне тогда казалось. Мама с папой никогда раньше не скандалили, не кричали друг на друга. А тут вдруг начали, и скандалы продолжались не один месяц. Когда мама познакомилась с Итаном, все изменилось очень быстро. Ссоры прекратились, зато началось другое. Мама готовилась к переезду, папа ходил мрачный, словно раздавленный тяжестью своего горя, а я будто застряла между ними.

Я была ребенком. Я ничего толком не понимала. Просто чувствовала себя потерянной и беспомощной, и эти чувства выплескивались маленькими бунтами: я часто возвращалась позже дозволенного, налегала на алкоголь, отказывалась помогать в гостинице. Началось это еще раньше и было вполне естественно для моего возраста, но перемены дома ухудшили ситуацию.

Как большинство моих ровесниц, я интересовалась сексом. Сама я ничего такого не делала – только пару раз целовалась с мальчиками, и честно говоря, сочла этот процесс довольно мерзким. Тебе в рот лезут слюнявым языком, трогают во всех местах, просто ужас. Я не понимала, из-за чего такой ажиотаж, и даже начала задумываться, всё ли со мной в порядке. Оказалось, что да. Сейчас даже вспоминать смешно этих несчастных парнишек, которые не понимали, что делать, и свои мысли вроде: «Ха, и это всё, на что вы способны?» Я была убеждена, что Джош Хартнетт справился бы с задачей гораздо лучше.