Онлайн книга «Ну и шутник же вы, мастер»
|
Вопли умирающей свиньи оглашали деревню, аромат вареного мяса наполнял воздух. Наш трактор был готов, пора было трогаться в путь. Мать вытащила из-под сиденья рукоятку стартера, вставила ее в крестообразное отверстие в передней части двигателя, глубоко вдохнула, наклонилась, расставила ноги и с трудом начала крутить. Первые несколько оборотов давались тяжело, потом пошло легче. Тело матери вздымалось, движения были полны взрывной силы, совершенно мужские. Маховик дизельного двигателя с шипением завращался, из выхлопной трубы послышался хрип. Мать исчерпала первый прилив сил и резко выпрямилась, тяжело дыша, словно только что высунула голову из воды. Маховик дизеля сделал несколько оборотов и остановился – первая попытка запуска не удалась. Я знал, что с первого раза запустить не получится. С наступлением последнего месяца зимы запуск двигателя стал для нас с матерью самой большой головной болью. Мать посмотрела на меня умоляющим взглядом, надеясь, что я помогу ей завести трактор. Я схватил рукоятку, изо всех сил раскрутил маховик дизеля, а потом отпустил – рукоятка отскочила и ударила меня, я упал на землю. Мать пришла в ужас, а я лежал на земле, притворяясь мертвым, преисполняясь странного удовольствия внутри. Если бы рукоятка убила меня, сначала бы погиб ее сын, а уж потом я. Что хорошего в жизни без мяса? Что получить рукояткой по сравнению с мукой от невозможности поесть мяса? Мать подняла меня, осмотрела тело своего сына с ног до головы, убедилась, что он целехонек, оттолкнула меня в сторону и с досадой на то, что ждала от меня слишком многого, сказала: — Иди помри в сторонке, на что ты еще вообще способен? — У меня нет сил! — И куда они делись? — Отец говорил, что, если мужик не ест мяса, у него сил не будет! — Тьфу! Она продолжила заводить двигатель сама, ее тело поднималось и опускалось, а волосы на затылке развевались, словно коровий хвост. Обычно после трех-пяти попыток дряхлый дизель нехотя заводился, хрипя и кашляя, словно старый, больной бронхитом козел. Но сегодня он отказывался заводиться, прямо поклялся не заводиться. Этот день был самым холодным с начала зимы: небо затянули тучи, воздух стоял влажный, северный ветер резал лицо будто ножом и, скорее всего, ожидался снег. В такую погоду даже дизель не хотел выходить на улицу. Лицо матери раскраснелось, она тяжело дышала широко открытым ртом, на лбу выступили капли пота. Она смотрела на меня с упреком, словно это я виноват, что дизель не заводится. Я притворялся, что мне невыносимо больно, но в душе тайно радовался. Я не хотел в такой лютый мороз сидеть на ледяном тракторе, трястись три часа и ехать за шестьдесят ли в уездный город, чтобы грызть холодный паровой хлебец и половинку горькой соленой редьки. Даже если бы она от щедрот душевных наградила меня одной жареной хворостиной, я бы и то не поехал. А если бы наградила двумя свиными копытцами в соевой подливе? Но такого просто не могло произойти. Мать была на грани отчаяния, но все еще не сдавалась. Холодная погода – это золотое время как для забоя скота, так и для сбора утиля. В холодную погоду мясо, наполненное водой, не протекает и не портится; в холодную погоду приемщики компании по закупке утиля мерзнут и проверяют спустя рукава, поэтому наши картонные коробки с водой успешно проходили проверку. Она развязала пояс из электрического провода, сняла мужскую куртку цвета хаки и заправила совершенно новую, подобранную на помойке синтетическую кофту за пояс, отчего казалась миниатюрной, но энергичной, и выглядела, признаться, весьма эффектно. На груди кофты были напечатаны изогнутые буквы и женщина, замершая в прыжке. Эта кофта была ее сокровищем, когда мать снимала ее через голову в темноте, она трещала и испускала зеленые искры. Эти искры кололись, и мать тихо постанывала, а на вопрос, больно ли ей, отвечала, что не больно, а просто приятно покалывает. Сейчас я многое узнал и понял, что это было статическое электричество, но тогда я думал, что мы нашли сокровище. У меня мелькала злодейская мысль украсть мамину кофту, продать ее и купить на эти деньги половину свиной головы, но, когда доходило до дела, я колебался. Хотя у меня и были к матери большие претензии, я часто вспоминал ее великие качества. Больше всего меня огорчало то, что она не давала мне мяса, но она и сама его не ела. Если бы она сама втихаря ела, а мне не давала, то я бы не моргнув глазом не только продал ее кофту, но и продал бы ее саму торговцу людьми. Но она вместе со мной упорно трудилась, жалея для себя даже жареной хворостины, так что же мне оставалось сказать? Если мать подает пример, сыну остается только следовать за ней, надеясь, что отец вернется и положит конец этим тяжелым дням. Она собрала все силы, приняла стойку, несколько раз глубоко вдохнула, задержала дыхание, прикусила передними зубами нижнюю губу и начала крутить дизельный двигатель. Маховик дизеля достиг скорости около двухсот оборотов в минуту, что было равно пяти лошадиным силам. Если при такой скорости его система сгорания все еще не работала, то этот паршивый дизель был настоящим подлецом, и не обычным подлецом, а прямо-таки законченным. Он им и был. Мать исчерпала все силы и бросила рукоятку на землю. Дизель холодно и равнодушно улыбался, не издавая ни звука. Я видел, что лицо матери пожелтело, в глазах читалась растерянность, вид у нее стал обескураженный, и весь боевой задор иссяк. Такая мать была довольно милой, больше всего я раздражался и боялся, когда она была воодушевленной и полной боевого духа. В такие моменты мать была особенно скупой и, чтобы сэкономить деньги, жалела, что нельзя заставить меня есть землю и пить ветер. А вот такая, как сейчас, мать, возможно, могла бы позволить себе расточительство: раскатать тесто для лапши, поджарить полкочана капусты, сбрызнув его несколькими каплями рапсового масла. Электричество осветило нашу деревню более десяти лет назад, но в нашем новом большом доме с черепичной крышей внезапно не проложили электропроводку. Когда мы жили в доставшейся от деда соломенной хижине, то уже пользовались электрическим освещением, но теперь вернулись в темные времена масляных ламп. |