Онлайн книга «Ну и шутник же вы, мастер»
|
Так вот, наша бабушка, опираясь на свою палку из черемухи, с большим биноклем советского командира на шее, переваливаясь своим массивным, как холм, телом и тяжело дыша, раздвигала палкой влажные ветки кустов, покрытые зелеными, синими, фиолетовыми и красными почками, шла к источнику Фей. Она тихонько ругалась – не на людей, не на животных и уж тем более не на растения. Ругаться было ее привычкой; если бы бабушка перестала ругаться, это точно означало бы, что она умерла, ведь даже во сне ее рот не знал покоя. В жилах бабушки текла наполовину монгольская кровь, поэтому у нее были узкие глаза и плоский лоб, а скулы высоко выдавались, словно две блестящие лепешки из желудевой муки. Ветки азалии покачивались и стучали ее по голове, ветки караганы задевали колени, а острые шипы брусники царапали лоб. От прохладного горьковатого запаха кустарников она непрерывно чихала. Бабушкин чих рождался в самой киноварной глубине живота, он был мощным и громким. Услышав его, никто бы не подумал, что чихает пожилая женщина. Скорее можно было решить, что это хорошо упитанная кобыла. Бабушка рассказывала, что как-то раз, громко чихнув, она вдруг услышала перед собой низкое ворчание. Присмотревшись, она увидела старого серого волка, который сидел на тропе, преграждая ей путь. По ее словам, волк был огромным; сидя на этой грязной, скрытой кустарником дорожке, он был похож на маленькую кумирню. Половина его хвоста, потрепанного, как старый веник, изгибалась рядом с зарослями грушанки с красными цветами. Он отбился от стаи, и по тоскливому выражению его морды сразу было видно, что он неудачник. Бабушка, обладая большим опытом жизни в горах, хорошо знала, насколько опасны такие отбившиеся от стаи звери. У него урчало в животе, что означало, что он давно не ел и был измучен голодом. Бабушка знала, что у таких голодных одиноких волков непомерный аппетит, и они зараз могут съесть половину коровы. Она говорила, что не испугалась. Говорила, что лишь чувствовала, как сердце, словно заяц, бьется о ребра. Говорила, что это нельзя назвать страхом. Говорила, что если человек, привыкший к жизни в горах, испугается при виде старого волка, то он никчемный трус, и если такой станет коммунистом, то обязательно переметнется к гоминьдановцам, а если станет гоминьдановцем, то непременно перебежит к коммунистам. Она говорила, что не отступила ни на шаг, потому что, если отступить хотя бы на полшага, волк подпрыгнет, как вспышка молнии; не успеешь опомниться, как он перекусит тебе горло. Затем он вспорет когтями твой живот, сначала съест внутренности, потом плоть, а в конце разгрызет и проглотит даже кости, не оставив и крошки. Она улыбнулась волку, словно встретив на узкой тропе старого знакомого. А улыбнувшись, бабушка принялась ругаться: «Чжан Сань, Чжан Сань, едрить тебя, едрить твою родную матушку!» Да, мы, переселенцы из Шаньдуна в Гуаньдун, всех волков зовем Чжан Санями. Ругаясь, она размахивала палкой: «В прошлом году ты, растреклятый, украл и сожрал нашу свинью! Ту свинью, которую я растила всю весну, лето и осень, она была такая жирная, что и десятка шагов пройти не могла! Я хотела заколоть ее к празднику, чтобы сытно встретить год, а тут ты, проклятый пес, ее угнал! Да как тебе, псине драной, удалось погнать ее так, что она стрелой помчалась! Ты, шавка трепаная, вцепился зубами ей в ухо, хлестал ее по заднице своим драным хвостом-веником, который отрубить бы стоило, и она так в лес и потрусила! Вы с моей свиньей, скотина ты безблагодатная, были как два голубка, которые не виделись много лет, она даже не пискнула и побежала за тобой! Ты сожрал мою свинью, из-за тебя моя семья встретила худой год жидкой похлебкой без жира, из-за тебя вся весна у нас прошла с пустым животом! Я как раз шла с тобой поквитаться, а ты, мочалка пустопорожняя, сам пришел ко мне навстречу!» И вот так она кричала на волка, а тот сидел неподвижно, лишь кивал бабушке в ответ огромной головой. Она сказала, что подумала, будто ее слова затронули его совесть; его кивки означали, что он осознает ошибку и там внутри себя проводит строгую самокритику. В глубине души она возликовала, подняла палку и почти ткнула ею волка в нос. «Раз признал вину, то убирайся с дороги!» – крикнула она, но старый волк по-прежнему не двигался, лишь кивал. «Что ты, мать твою, раскивался? Мне что, палкой тебя гнать придется, чтобы ты убрался в лес? Это называется: не ценишь уважения – получишь по полной! У меня-то характер не сахар, об этом все восемнадцать деревень вдоль реки Хэйлунцзян знают, лучше тебе меня не злить, а то настанет тебе черный день! Я-то ни русских обезьян, ни японских чертей не боялась, думаешь, испугаюсь тощего волка? Я тебя и бить не буду – ни кулаком, ни ногой, просто навалюсь на тебя всем своим задом и переломлю тебе хребет! Думаешь, я не знаю? У вас, тварей, башка медная и лапы железные, а спина что соломинка! Чтобы разбойника победить, сначала вожака бери; чтобы волка одолеть, бей по спине!» И так она вопила, словно черта увидела средь бела дня, и волк вдруг подогнул передние лапы и встал на колени. Не странно ли? Бабушка отступила на несколько шагов, потом еще на несколько, положила палку на ветки кустов, подняла висевший на груди бинокль, ловко настроила фокус и навела его на волка. «Боже правый!» – сказала она. Волк внезапно увеличился в двадцать раз, его голова стала похожа на большую корзину, можно было разглядеть каждую шерстинку на морде. Бабушка сказала, что из желтых глаз волка вдруг потекли слезы. Ее переполнила жалость, и она сказала: «Ты чего, Чжан Сань? Всего-то свинью съел! Кто бы ни съел – ты или я, все равно ее съели. Не надо становиться на колени. Бабка-то не из тех мелочных женщин, у меня сердце больше неба, хоть и не первый министр, но в душе у меня и пароход развернуться может. Ладно, прощаю тебя, вставай!» Но волк все стоял на коленях. Бабушка сказала: «Вот это уже загадка, что с тобой? Если уж на то пошло, ну сожри меня, только не плачь. У меня сердце мягкое, вижу, как люди плачут, – сама слезами обливаюсь, не то что волк…» Бормоча это, бабушка внимательно разглядывала волка в бинокль. Она увидела, что его нос был сухим, серая шерсть на морде промокла от слез в двух местах, в уголках глаз засохли бляшки, уши висели, и он дрожал всем телом. Бабушку внезапно осенило: «Поняла, бедолага, ты заболел? Но я же не врач, не могу тебя вылечить. |